Австралийская мозаика

Док­тор ис­то­ричес­ких на­ук Вла­димир Ра­фа­ило­вич Ка­бо — эт­нограф и ис­то­рик пер­во­быт­но­го об­щест­ва, пер­во­быт­ной куль­ту­ры и ре­лигии, спе­ци­алист по ис­то­рии и куль­ту­ре або­риге­нов Авс­тра­лии. С 1957 г. и до отъ­ез­да в Авс­тра­лию в 1990 г. ра­ботал в Инс­ти­туте эт­ногра­фии Ака­демии на­ук в Моск­ве. Ав­тор 150 на­уч­ных и на­уч­но-по­пуляр­ных ра­бот, в том чис­ле вось­ми книг. С 1990 го­да жи­вет в Кан­берре (Авс­тра­лия) с же­ной Еле­ной Го­вор, ис­то­риком и пи­сате­лем, и сы­ном Раль­фи Ка­бо.

Я не был в Моск­ве шест­над­цать лет — с 1990 го­да. И вот — де­кабрь 2006 го­да, и мне предс­то­ят в Рос­сии два ме­сяца, из них две не­дели в Пе­тер­бурге, а ос­таль­ное — в Моск­ве. Я не бу­ду го­ворить здесь о встре­чах с род­ны­ми и друзь­ями… Все мы, ко­неч­но, из­ме­нились, пос­та­рели — кро­ме мо­их вну­ков: они мо­лоды и кра­сивы. Друзья… Мно­гих уже нет. Нет Зо­ри Ме­летинс­ко­го, ве­лико­го зна­тока древ­них ми­фоло­гий. Нет Ва­лен­ти­на Бе­рес­то­ва, прек­расно­го по­эта и ар­хе­оло­га. Нет Алек­санд­ра Оси­пова, ми­лого спут­ни­ка школь­ных лет. А вгля­дыва­ясь в ли­ца жи­вых, вдруг уз­на­ешь в них се­бя — се­год­няшне­го.

Пред­ла­га­емые за­мет­ки — ряд не свя­зан­ных меж­ду со­бою впе­чат­ле­ний и мои раз­мышле­ния по по­воду уви­ден­но­го. Не бо­лее. Но, мо­жет быть, мне уда­лось по­рою уви­деть неч­то та­кое, че­го не за­меча­ют те, кто жи­вет в Рос­сии пос­то­ян­но.

Шест­над­цать лет на­зад наш дом — один из мно­жест­ва жи­лых до­мов, вы­рос­ших на юго-вос­точной ок­ра­ине Моск­вы, — был еще очень при­лич­ным, чис­тым, в не­го бы­ло при­ят­но вой­ти, и на­селя­ли его куль­тур­ные, при­ят­ные лю­ди. Вой­дя в не­го те­перь, я ужас­нулся. За­сыпан­ные окур­ка­ми, зап­ле­ван­ные, дур­но пах­ну­щие лест­ни­цы, вы­ломан­ные двер­цы поч­то­вых ящи­ков в подъ­ез­де, клет­ка лиф­та, ок­ле­ен­ная объ­яв­ле­ни­ями, за­гажен­ная над­пи­сями. Лест­нич­ные пло­щад­ки вок­руг му­сороп­ро­вода пок­ры­ты гни­ющи­ми отб­ро­сами, ос­татка­ми пи­щи. Впе­чат­ле­ние, что со­дер­жи­мое ку­хон­ных ве­дер не до­носят до му­сороп­ро­вода и вы­вали­ва­ют пря­мо на пол. И пов­сю­ду — пус­тые бу­тыл­ки. Вхо­ды в квар­ти­ры на­поми­на­ют тюрь­му или зо­опарк: сталь­ные две­ри, ре­шет­ки, слож­ные, хит­ро­ум­ные зам­ки. Каж­дая квар­ти­ра — кре­пость; не ме­тафо­ричес­кая, ес­ли вспом­нить из­вест­ное анг­лий­ское вы­раже­ние, а са­мая ре­аль­ная. Ка­жет­ся, над до­мом про­нес­ся ура­ган, ко­торый унес преж­них его куль­тур­ных оби­тате­лей, а но­вые жи­вут в стра­хе быть ог­раблен­ны­ми или уби­тыми, им уже не до чис­то­ты. Ве­чера­ми, а то и днем на пло­щад­ках ниж­них эта­жей топ­чутся куч­ки мо­лодых лю­дей, они что-то пь­ют и об­сужда­ют свои де­ла. Дым си­гарет сме­шива­ет­ся с гус­тым ма­том. На­шими со­седя­ми ока­зались мо­лодые вь­ет­намцы — «ос­тарбай­те­ры», ко­торы­ми на­вод­не­на Моск­ва. Они пос­то­ян­но ку­рили на лест­ни­це, ос­тавляя пос­ле се­бя усе­ян­ную окур­ка­ми лест­нич­ную пло­щад­ку и стой­кую та­бач­ную вонь, про­ника­ющую в на­шу квар­ти­ру че­рез двой­ные две­ри.

И в то же вре­мя ком­му­наль­ные служ­бы в до­ме впол­не исп­рав­ны. Го­рячая во­да, элект­ри­чест­во, цент­раль­ное отоп­ле­ние — все ра­бота­ет. Сан­техни­ка мож­но выз­вать по те­лефо­ну в лю­бое вре­мя су­ток.

Хо­тя на ка­лен­да­ре са­мое хо­лод­ное вре­мя, зи­ма в этом го­ду вы­далась не­обыч­но теп­лая. Уве­ря­ют, что та­кой зи­мы не бы­ло в те­чение 130 лет наб­лю­дений. По­года в де­каб­ре и пер­вой по­лови­не ян­ва­ря сто­яла сы­рая, гни­лая, не­ред­ко шел дождь или мок­рый снег, ко­торый тут же та­ял, и вок­руг на­ших до­мов ус­той­чи­во дер­жа­лась не­веро­ят­ная грязь. Шест­над­цать лет на­зад это еще мож­но бы­ло оп­равдать — рай­он но­вый, неб­ла­го­уст­ро­ен, — но те­перь! Ни­чего не из­ме­нилось: по обе сто­роны ас­фаль­то­вой до­рож­ки, ко­торой идешь от до­ма к мет­ро или ав­то­бусам, — мо­ре глу­бокой гря­зи. Та­кой гря­зи мы не ви­дели уже мно­го лет, с тех пор как уеха­ли из Рос­сии. А ког­да тем­пе­рату­ра опус­ка­ет­ся ни­же ну­ля, грязь прев­ра­ща­ет­ся в глы­бы ль­да. И к то­му же — спа­ситель­ным ас­фаль­том поль­зу­ют­ся не толь­ко пе­шехо­ды, но и ма­шины, ко­торые вы­тал­ки­ва­ют вас в грязь, в во­ду по щи­колот­ку, в рых­лые мок­рые суг­ро­бы или на лед. Пе­шеход в Рос­сии — су­щест­во вто­рого сор­та.

Но сто­ит про­ехать на мет­ро со­рок ми­нут — и вы ока­зыва­етесь в дру­гом ми­ре. Боль­шое впе­чат­ле­ние про­из­ве­ла на ме­ня об­новлен­ная, восс­та­нов­ленная ста­рая Моск­ва. Рес­таври­рова­ны ста­рые особ­ня­ки, сох­ра­нив­ши­еся го­родс­кие усадь­бы. Рес­таври­рова­ны це­лые ули­цы, рай­оны. Об­новле­ны и отк­ры­ты ста­рые церк­ви, в ча­сы служ­бы они пе­репол­не­ны, по ве­черам си­яют ог­ня­ми, а цер­ковное пе­ние слыш­но да­же на ули­це. В рай­онах но­вой заст­рой­ки вы­рос­ли но­вые церк­ви, со­чета­ющие тра­дици­он­ные ар­хи­тек­турные фор­мы с сов­ре­мен­ны­ми. На Страст­ном буль­ва­ре еще сто­ит че­тыре­хэтаж­ный дом, в ко­тором прош­ло мое ран­нее детс­тво. Ок­на на­шей квар­ти­ры на чет­вертом эта­же все еще смот­рят на преж­ний На­рыш­кинс­кий сквер. Сколь­ко раз я про­ходил ми­мо это­го до­ма, ми­мо церк­ви Рож­дест­ва Бо­горо­дицы в Пу­тин­ках, лю­бу­ясь ее уст­рем­ленны­ми ввысь шат­ра­ми. Но она бы­ла мерт­ва. Те­перь она сно­ва жи­вет, сно­ва ста­ла до­мом мо­лит­вы, и я впер­вые в жиз­ни во­шел в нее.

Русс­кая пра­вос­лавная цер­ковь, не­дав­но еще го­нимая, сно­ва, как это бы­ло на про­тяже­нии сто­летий, прев­ра­тилась в го­сударс­твен­ную, тес­но свя­зан­ную с русс­ким го­сударс­твом, с властью. Зай­ди­те во вновь отс­тро­ен­ный, воз­не­сен­ный из ру­ин гран­ди­оз­ный храм Хрис­та Спа­сите­ля, с его ко­лос­саль­ным зо­лотым ку­полом, вновь ца­рящим над Моск­вой. Ве­лико­лепие его внут­ренне­го уб­ранс­тва, оби­лие по­золо­ты ме­ша­ет мо­лит­венно сос­ре­дото­чить­ся, уг­лу­бить­ся в се­бя. Но храм этот пред­назна­чен не для это­го или, ско­рее, не толь­ко для это­го. Пе­ред ва­ми — са­ма тор­жест­ву­ющая го­сударс­твен­ная цер­ковь. Храм этот — ее сим­вол, и со­седс­тво его с Крем­лем не слу­чай­но.

В Рос­сии все про­тиво­речи­во, все двой­ствен­но. В восс­та­нов­ле­нии ста­рины, как и во всем, от­ра­зилась сов­ре­мен­ная дву­ликая Рос­сия. Ста­рый Ар­бат и при­лега­ющие ули­цы и пе­ре­ул­ки, кров­но свя­зан­ные с ис­то­ри­ей русс­кой ин­телли­ген­ции, боль­ше не при­над­ле­жат жив­шим там ког­да-то лю­дям — они от­да­ны фир­мам, ма­гази­нам, рес­то­ранам, обс­лу­жива­ющим бо­гатых иност­ран­цев и до­моро­щен­ных ну­вори­шей. Ос­та­лись сте­ны, хо­рошо от­рестав­ри­рован­ные, но жизнь из них уш­ла, уш­ла ин­теллек­ту­аль­ная жизнь Моск­вы, ко­торая еще теп­ли­лась в них да­же в со­ветс­кие го­ды, ушел не­пов­то­римый дух Ар­ба­та, вос­пе­тый Окуд­жа­вой, — те­перь здесь крик­ли­вый ба­зар, тор­жест­ву­ющий «пир по­беди­телей».

То же са­мое — Сто­леш­ни­ков пе­ре­улок, Пет­ровс­кий пас­саж: они пус­ты и хо­лод­ны, на ста­рых кра­сивых фа­садах — наз­ва­ния иност­ран­ных фирм, по ве­черам си­яют гир­лянды элект­ри­чес­ких лам­по­чек, по­вис­шие как па­ути­на над ули­цей или под­черки­ва­ющие ар­хи­тек­ту­ру фа­садов, но жиз­ни нет, там, где ког­да-то про­ходи­ли тол­пы, — те­перь ред­кие про­хожие.

Вот Спи­ридо­нов­ка и ок­ру­жа­ющие ее ули­цы — мир мо­его детс­тва. По об­новлен­ным ули­цам ста­рой Моск­вы бро­дят вни­матель­ные к про­хожим лич­ности — в со­ветс­кое вре­мя они бро­дили у пра­витель­ствен­ных особ­ня­ков, а те­перь ох­ра­ня­ют но­вых хо­зя­ев, предс­та­вите­лей тор­жест­ву­юще­го ка­пита­ла. Это уже ны­неш­няя Моск­ва. Впро­чем, в се­год­няшней Рос­сии гра­ницу меж­ду властью и ка­пита­лом про­вес­ти не­лег­ко.

Но по-преж­не­му прек­расны ле­жащие под сне­гом Тверс­кой и Го­голевс­кий буль­ва­ры. Буль­ва­ры — вот что зим­ним ме­тель­ным днем или в су­мер­ках еще хра­нит па­мять о той, ста­рой Моск­ве. Па­мять, по­доб­ную девс­твен­но­му, еще не ис­топтан­но­му сне­гу.

Ме­ня, при­ехав­ше­го в Рос­сию спус­тя мно­го лет, по­рази­ло изо­билие про­доволь­ствен­ных то­варов. Тол­пы по­купа­телей в ма­гази­нах го­ворят о том, что у лю­дей есть день­ги и есть на что их тра­тить. Но, по сло­вам на­ших зна­комых, жи­телей Моск­вы и Пе­тер­бурга, та­кое по­ложе­ние толь­ко в этих и нес­коль­ких дру­гих круп­ных го­родах, да еще в цент­рах до­бычи неф­ти и га­за. А в ос­таль­ной Рос­сии, осо­бен­но в де­рев­нях, — ни­щета.

Русс­ких по-преж­не­му от­ме­ча­ет неж­ное от­но­шение к пи­ще. Мо­жет быть, это нас­ле­дие го­лод­ных лет, а мо­жет быть осо­бен­ность на­ци­ональ­но­го ха­рак­те­ра. Вот наз­ва­ния то­варов, ле­жащих на при­лав­ках: «Тво­рожок», «Кар­то­шеч­ка», «Тор­тик». Объ­яв­ле­ние у вхо­да в рес­то­ран приг­ла­ша­ет «от­ве­дать борщ с пам­пу­шеч­ка­ми».

На цент­раль­ных ули­цах Моск­вы — мно­жест­во до­рогих рес­то­ранов и очень ма­ло мест, где мож­но быст­ро и срав­ни­тель­но не­доро­го по­есть. В этом Моск­ва силь­но ус­ту­па­ет да­же Пе­тер­бургу. В Моск­ве по­пуляр­ны ка­фе дру­гого ти­па. Сю­да при­ходят «по­сидеть». Поч­ти все сто­лики за­няты — да­же днем. Пре­об­ла­да­ют де­вуш­ки; иног­да — за от­дель­ным сто­лом — мо­лодые муж­чи­ны с круг­лы­ми, ко­рот­ко ост­ри­жен­ны­ми за­тыл­ка­ми, что-то та­инс­твен­но об­сужда­ющие. И не­веро­ят­но на­куре­но, дым прос­то сто­ит в воз­ду­хе.

* * *

Книж­ные ма­гази­ны… Ни­чего по­доб­но­го не бы­ло в Рос­сии уже де­сят­ки лет. Неп­ри­выч­но­го че­лове­ка оше­лом­ля­ет оби­лие книг по всем об­ластям гу­мани­тар­но­го зна­ния. Пе­ре­из­да­но поч­ти все зна­читель­ное, что бы­ло опуб­ли­кова­но ког­да-ли­бо в прош­лом фи­лосо­фами, ис­то­рика­ми, пи­сате­лями, об­щест­вен­ны­ми и по­лити­чес­ки­ми де­яте­лями Рос­сии и русс­ко­го за­рубежья. Пе­реве­дены на русс­кий язык про­из­ве­дения всех вы­да­ющих­ся мыс­ли­телей прош­ло­го и сов­ре­мен­ных вли­ятель­ных или прос­то мод­ных за­пад­ных ав­то­ров. Из­да­ны свя­щен­ные кни­ги всех ми­ровых ци­вили­заций. Биб­ли­ог­ра­фия книг по ми­фоло­гии и ре­лиги­ове­дению, опуб­ли­кован­ных в пе­рево­де на русс­кий, ог­ромна. Очень по­пуляр­ны эзо­теризм, вос­точная мис­ти­ка, те­осо­фия. А на­ряду с этим про­ис­хо­дит де­мифо­логи­зация со­ветс­ко­го иде­оло­гичес­ко­го нас­ле­дия — упо­мяну хо­тя бы кни­гу Юрия Друж­ни­кова о Пав­ли­ке Мо­розо­ве. В ан­но­тации к этой кни­ге, опуб­ли­кован­ной из­да­тель­ством «Русс­кий путь», го­ворит­ся, что она «об­ра­щена к рос­сий­ско­му чи­тате­лю, ко­торый хо­чет знать о прош­лом всю прав­ду, и сей­час еще скры­ва­емую влас­тя­ми». Из­да­ют­ся це­лые биб­ли­оте­ки ме­му­ар­ной ли­тера­туры. Сто­ят на пол­ках ма­гази­нов рос­кошные из­да­ния, пос­вя­щен­ные ис­то­рии русс­кой куль­ту­ры, русс­ко­му тра­дици­он­но­му бы­ту. На­ряду с апо­логе­тичес­ки­ми жиз­не­опи­сани­ями рос­сий­ских мо­нар­хов пе­ре­из­да­ны клас­си­чес­кие тру­ды Ива­на За­бели­на — «До­маш­ний быт русс­ких ца­рей», «До­маш­ний быт русс­ких ца­риц». Очень хо­роша об­ширная се­рия де­шевых об­ще­дос­тупных книг из­да­тель­ства «Аз­бу­ка-клас­си­ка». По­яви­лись но­вые та­лант­ли­вые ав­то­ры — на­зову хо­тя бы кни­гу Дмит­рия Бы­кова о Пас­терна­ке.

Пе­ре­из­да­ны ме­му­ары мно­гих лю­дей, унич­то­жен­ных Ста­линым. И в то же вре­мя вы­ходят кни­ги, ав­то­ры ко­торых пы­та­ют­ся оп­равдать ста­линс­кие прес­тупле­ния. Из­да­ют­ся и пе­ре­из­да­ют­ся со­чине­ния сов­ре­мен­ных иде­оло­гов, вы­рази­телей ши­роких об­щест­вен­ных наст­ро­ений — при­митив­но­го Оле­га Пла­тоно­ва, с его «вра­гами Рос­сии», «ми­ровой за­кули­сой» и «все­мир­ным иудей­ским пра­витель­ством», или Сер­гея Ка­ра-Мур­зы с его иде­али­заци­ей со­ветс­ко­го прош­ло­го и от­ри­цани­ем прес­тупле­ний ста­линс­ко­го ре­жима. Есть кни­ги, где ут­верж­да­ет­ся, что труд со­ветс­ких зак­лю­чен­ных ра­бов сыг­рал боль­шую по­ложи­тель­ную роль в обо­ронос­по­соб­ности стра­ны в во­ен­ное вре­мя.

От­ри­цание прес­тупле­ний Ста­лина и ста­линс­ко­го ре­жима рав­но­силь­но ут­верж­де­нию, что ни­како­го Хо­локос­та не бы­ло, его вы­дума­ли ев­реи. Гит­ле­ров­цы унич­то­жили мил­ли­оны ев­ре­ев, Ста­лин и его прис­пешни­ки — мил­ли­оны сво­их со­оте­чест­вен­ни­ков всех на­ци­ональ­нос­тей; вот и вся раз­ни­ца. В Рос­сии ав­то­ры, от­ри­ца­ющие ста­линс­кий Хо­локост, поль­зу­ют­ся ува­жени­ем, а их кни­ги — боль­шим спро­сом. И воз­ни­ка­ет воп­рос: а так ли мно­го в Рос­сии чи­тате­лей, ко­торые «хо­тят знать о прош­лом всю прав­ду»?

Поль­зу­ют­ся спро­сом и со­чине­ния, в ко­торых ис­то­рия Рос­сии предс­тав­ле­на как ис­то­рия ев­рей­ско­го за­силья. Од­на та­кая хо­рошо из­данная кни­га име­ет под­за­голо­вок: «Лек­ции для пре­зиден­тов». Ав­тор, оче­вид­но, на­де­ет­ся, что рос­сий­ская власть об­ра­тит, на­конец, вни­мание на это бе­зоб­ра­зие и при­мет ре­шитель­ные ме­ры.

Книж­ный ры­нок мно­голик. Он — зер­ка­ло сов­ре­мен­но­го рос­сий­ско­го об­щест­ва. От­ра­жа­ет он и еще од­ну грань об­щест­вен­но­го соз­на­ния: я имею в ви­ду псев­до­на­уч­ные ра­сист­ские со­чине­ния. Все они, ко­неч­но, пре­тен­ду­ют на на­уч­ность — ина­че не за­во­юешь до­верие пуб­ли­ки. Их ав­то­ры сплошь и ря­дом про­фес­со­ра и ака­деми­ки ка­ких-то ми­фичес­ких ака­демий. Но сто­ит отк­рыть кни­гу — и убеж­да­ешь­ся, что кон­цепту­аль­но это обык­но­вен­ный ра­сизм, по су­щест­ву ни­чем не от­ли­ча­ющий­ся от на­цист­ско­го. То же пре­вос­ходс­тво арий­ской ра­сы, толь­ко те­перь в нее вклю­чены и вос­точные сла­вяне. Но на­цист­ский, гит­ле­ровс­кий ра­сизм — в прош­лом, он диск­ре­дити­рован, Гер­ма­ния че­рез не­го пе­решаг­ну­ла и отб­ро­сила, а в Рос­сии он проц­ве­та­ет.

Ин­теллек­ту­аль­ная жизнь Рос­сии про­ходит пе­ри­од «низ­верже­ния ку­миров». Идо­лы со­ветс­ко­го вре­мени сбра­сыва­ют­ся с пь­едес­та­лов и в бук­валь­ном, и в пе­ренос­ном смыс­ле сло­ва. Ведь так хо­чет­ся, что­бы ве­ликий че­ловек ока­зал­ся та­ким же, как мы, а мо­жет быть и нам­но­го ху­же. Так нам лег­че жить. И ав­то­ры усерд­но ра­зоб­ла­ча­ют тай­ные по­роки ве­ликих лю­дей. Один из при­меров — кни­га Бо­риса Но­сика «Тай­на Мак­лая». Мик­лу­хо-Мак­лай был од­ним из идо­лов со­ветс­кой эпо­хи. Ока­зыва­ет­ся, и у не­го имел­ся свой тай­ный по­рок: он был пе­дофи­лом. На Но­вую Гви­нею, в тро­пичес­кие ле­са Ма­лак­ки, на ост­ро­ва Оке­ании его гна­ла не страсть уче­ного-исс­ле­дова­теля, а страх, что в Ев­ро­пе его тай­ный по­рок бу­дет раск­рыт. Все фак­ты, о ко­торых го­ворит­ся в кни­ге, дав­но из­вест­ны и не ста­ли бо­лее убе­дитель­ны­ми, но все не­веро­ят­но дра­мати­зиро­вано, пре­уве­личе­но и до­веде­но до аб­сурда.

На мес­то од­них ку­миров, впро­чем, при­ходят дру­гие. Та­ким стал Лев Гу­милев. Его со­чине­ния на ис­то­ричес­кие и ис­то­ри­ософс­кие сю­жеты пре­тен­ду­ют на но­вое сло­во в на­уке, од­на­ко, ори­гиналь­ность их весь­ма от­но­ситель­на — мно­гое уже бы­ло ска­зано Шпенг­ле­ром, Той­нби, Чи­жевс­ким. Они опе­риру­ют нес­коль­ки­ми ква­зина­уч­ны­ми кон­цепта­ми: пас­си­онар­ность, хи­мера, эт­нос как фе­номен би­ос­фе­ры. Его гло­баль­ные пост­ро­ения — плод его фан­та­зии. Но он под­ку­па­ет чи­тате­ля гро­мад­ной эру­дици­ей, его кни­ги та­лант­ли­во, по­рою с блес­ком на­писа­ны и по­хожи на на­уку. Мас­со­вому чи­тате­лю вов­се не нуж­ны на­уч­ный ме­тод и стро­гая до­каза­тель­ность. Ис­то­ки по­пуляр­ности Гу­миле­ва в ином: его со­чине­ния чем-то очень зат­ро­нули глу­бины мас­со­вого соз­на­ния, от­ве­тили на сок­ро­вен­ные его зап­ро­сы. Ис­то­ричес­кий ма­тери­ализм ни­кого уже не удов­летво­ря­ет, он на­бил, что на­зыва­ет­ся, ос­ко­мину. Гу­милев за­пол­нил зи­яющую пус­то­ту, удов­летво­рил пот­ребность чи­та­ющей и раз­мышля­ющей пуб­ли­ки в ином, но­вом по­нима­нии ис­то­ричес­ко­го про­цес­са. На мес­то про­из­во­дитель­ных сил приш­ла сол­нечная ак­тивность — чем это ху­же? Не бе­да, что у не­го кон­цы с кон­ца­ми не всег­да схо­дят­ся, это ви­дят толь­ко спе­ци­алис­ты.

Вот в чем раз­гадка фе­номе­на Гу­миле­ва. К то­му же он мно­го лет про­вел в ла­герях, ему приш­лось вы­дер­жать жес­то­кую борь­бу с судь­бой, и он вы­шел из это­го ис­пы­тания по­беди­телем. Его пок­лонни­ки об­ра­зу­ют сво­его ро­да цер­ковь, объ­еди­нен­ную вок­руг его име­ни как свя­того и про­рока.

Я был дру­жен с Гу­миле­вым в те да­лекие го­ды, ког­да его поч­ти ник­то еще не знал, и он толь­ко-толь­ко, еще очень ос­то­рож­но на­чал выс­ту­пать со сво­ими иде­ями на стра­ницах тон­ких ма­лоти­раж­ных кни­жек, из­да­ва­емых Ге­ог­ра­фичес­ким об­щест­вом в Ле­нинг­ра­де. Но уже тог­да, на за­седа­ни­ях От­де­ления эт­ногра­фии, он блис­тал эру­дици­ей, па­радок­саль­ностью мыш­ле­ния и яз­ви­тель­ным ост­ро­умием.

* * *

Быв­шая Ле­нинс­кая биб­ли­оте­ка, круп­ней­шая биб­ли­оте­ка стра­ны, те­перь на­зыва­ет­ся Рос­сий­ская го­сударс­твен­ная биб­ли­оте­ка. Из ее за­лов ис­чезли мно­гочис­ленные ког­да-то бюс­ты Ле­нина, од­на­ко над глав­ным ее вхо­дом все еще сох­ра­ня­ет­ся над­пись «Биб­ли­оте­ка име­ни Ле­нина». И пе­ред тем же вхо­дом по­явил­ся па­мят­ник Дос­то­евс­ко­му, ко­торо­го Ле­нин очень не лю­бил. Чи­тате­лей в биб­ли­оте­ке ста­ло за­мет­но мень­ше. В пер­вом, «про­фес­сорс­ком» за­ле — те­перь еди­ницы; та­кого ни­ког­да преж­де не бы­вало. Из­ме­нились и са­ми чи­тате­ли: в ос­новном это мо­лодежь ас­пи­рант­ско­го и да­же сту­ден­ческо­го воз­раста или, нап­ро­тив, по­жилые лю­ди, ста­рики. Ис­чез «спецх­ран» — от­дел спе­ци­аль­но­го хра­нения, ку­да пос­ту­пала иност­ран­ная ли­тера­тура, зап­ре­щен­ная цен­зу­рой, дос­тупная нем­но­гим изб­ран­ным. За­то в га­зет­но-жур­наль­ном за­ле, как и в со­ветс­кое вре­мя, от­сутс­тву­ют иност­ран­ные га­зеты — здесь тра­диция сох­ра­ня­ет­ся.

На­ряду с бо­гатей­шим фон­дом ли­тера­туры русс­ко­го за­рубежья Рос­сий­ской го­сударс­твен­ной биб­ли­оте­ки, в Моск­ве су­щест­ву­ет те­перь Биб­ли­оте­ка-фонд «Русс­кое за­рубежье», в об­ширном, прек­расно обо­рудо­ван­ном по­меще­нии, с уют­ным чи­таль­ным за­лом и хо­рошим книж­ным ма­гази­ном.

А ря­дом — Те­атр на Та­ган­ке, ку­да рань­ше так труд­но бы­ло дос­тать би­лет, ку­да так стре­милась оп­по­зици­он­ная ин­телли­ген­ция — а она поч­ти вся, в той или иной сте­пени, бы­ла за­раже­на оп­по­зици­он­ным ду­хом. Те­перь в кас­се те­ат­ра мож­но взять би­лет на лю­бой спек­такль. В чем же де­ло? Ду­маю — в том, что те­атр этот ут­ра­тил свое преж­нее зна­чение ле­вого, оп­по­зици­он­но­го, прев­ра­тил­ся в обыч­ный рес­пекта­бель­ный те­атр. Это вид­но да­же по пуб­ли­ке — в ней, в от­ли­чие от прош­ло­го, ма­ло ин­телли­гент­ных лиц. И про­изош­ло это по­тому, что из ин­телли­ген­ции вы­вет­рился этот са­мый оп­по­зици­он­ный дух, ин­телли­ген­ция из­ме­нилась, увя­ла, и вмес­те с нею из­ме­нил­ся те­атр.

Мос­ковс­кий Му­зей изоб­ра­зитель­ных ис­кусств… Лю­бимые со школь­ных лет по­лот­на — «Же­на вож­дя» Го­гена, «Опер­ный про­езд в Па­риже» Пис­сарро с ле­тящим сне­гом и убе­га­ющи­ми вдаль эки­пажа­ми… Впер­вые уви­дел — не бы­ла ли она уп­ря­тана в со­ветс­кое вре­мя в за­пас­ни­ки? — кар­ти­ну Фран­са Ма­зере­ля «Крас­ная пло­щадь», соз­данную в 1935 го­ду: зло­вещие чер­ные ту­чи над Крем­лем, зубья сте­ны, хо­лод­ный от­чужден­ный мав­зо­лей. Ощу­щени­ем стра­ха, оце­пене­ния ве­ет от этой кар­ти­ны. Иност­ра­нец, не­надол­го при­ехав­ший в Моск­ву, ху­дож­ник су­мел по­чувс­тво­вать ат­мосфе­ру тер­ро­ра, в ко­торой жи­ла эта стра­на.

Спус­тившись по сту­пеням, ве­дущим под зем­лю в са­мом цент­ре сто­лицы, ока­зыва­ешь­ся в но­вом Му­зее ар­хе­оло­гии Моск­вы. Здесь, на глу­бине в нес­коль­ко мет­ров, — мост XVII ве­ка че­рез ре­ку, ко­торая бы­ла ког­да-то на этом мес­те. А вый­дя сно­ва на пло­щадь, ви­дишь ка­рика­тур­ный па­мят­ник мар­ша­лу Жу­кову пе­ред Ис­то­ричес­ким му­зе­ем. И де­ла­ет­ся обид­но за Жу­кова. Моск­ве в смыс­ле скуль­пту­ры в пос­леднее вре­мя во­об­ще не ве­зет. Дру­гой, не ме­нее без­дарный, но не­веро­ят­но ак­тивный скуль­птор прев­ра­тил Алек­санд­ров­ский сад и на­береж­ную ре­ки Моск­вы — мес­та, до­рогие для моск­ви­ча, — в выс­тавку ба­зар­но­го ки­ча.

И еще один но­вый му­зей Моск­вы — Му­зей Ни­колая Ре­риха, раз­местив­ший­ся в ста­рин­ном дво­рянс­ком особ­ня­ке в Ма­лом Зна­менс­ком пе­ре­ул­ке. Му­зей, пос­вя­щен­ный Ре­риху — ху­дож­ни­ку и мыс­ли­телю: кар­ти­ны, кол­лекции, вы­везен­ные из пу­тешест­вий по Цент­раль­ной Азии. Му­зей, от­ра­жа­ющий сов­ре­мен­ное ув­ле­чение вос­точным мис­ти­циз­мом, не­ор­то­док­саль­ны­ми эзо­тери­чес­ки­ми уче­ни­ями. Ком­на­та, за­вер­ша­ющая экс­по­зицию, с порт­ре­тами та­инс­твен­ных «учи­телей» и мис­ти­чес­ким трип­ти­хом Ре­риха — в сущ­ности, храм, пос­вя­щен­ный ему, его куль­ту, храм свя­того.

* * *

Неп­ри­выч­но­го че­лове­ка это сна­чала шо­киру­ет, но по­том — при­выка­ешь. Вот мы спус­ка­ем­ся в под­земный ар­хе­оло­гичес­кий му­зей. Два че­лове­ка в чер­ной фор­ме с над­писью «Ох­ра­на» на курт­ках встре­ча­ют нас у вхо­да, вни­матель­но и по­доз­ри­тель­но ос­матри­ва­ют нас, заг­ля­дыва­ют в на­ши сум­ки и пред­ла­га­ют прой­ти под П-об­разным со­ору­жени­ем, ка­кие обыч­но сто­ят в аэро­пор­тах. Сиг­на­ла тре­воги не пос­ле­дова­ло — ни го­ряче­го, ни хо­лод­но­го ору­жия с на­ми не ока­залось — и мы мо­жем те­перь спо­кой­но нас­лаждать­ся ста­рыми мо­нета­ми и гли­няны­ми че­реп­ка­ми, най­ден­ны­ми при рас­копках.

В Моск­ве тол­пы ми­лици­оне­ров и ох­ранни­ков пов­сю­ду — в мир­ных му­зе­ях и биб­ли­оте­ках, в книж­ных и про­доволь­ствен­ных ма­гази­нах; да­же в ка­фе и за­кусоч­ных тор­чат эти без­дель­ни­ки в тем­ной фор­ме с над­писью «Ох­ра­на» на спи­нах. Ка­жет­ся, их нет толь­ко в об­щест­вен­ных ту­але­тах, но, мо­жет быть, я оши­ба­юсь. Ку­да бы вы не приш­ли, вас про­веря­ют, как при по­сад­ке в са­молет. Мож­но по­думать, что Моск­ва на­ходит­ся на во­ен­ном по­ложе­нии. Что­бы прос­то вой­ти, нап­ри­мер, в Рос­сий­ский гу­мани­тар­ный уни­вер­си­тет, вы долж­ны за­ручить­ся приг­ла­шени­ем от сот­рудни­ка уни­вер­си­тета, по­казать пас­порт и по­лучить ра­зовый про­пуск — толь­ко на этот день. Что­бы зай­ти в лю­бую биб­ли­оте­ку, на­до иметь пас­порт и офор­мить про­пуск или би­лет. Пас­порт ну­жен да­же, что­бы про­ехать по же­лез­ной до­роге из од­но­го го­рода в дру­гой. Сна­чала его на­до по­казать в би­лет­ной кас­се, а по­том при по­сад­ке в по­езд. Здесь все и каж­дый на­ходят­ся под пос­то­ян­ным бди­тель­ным конт­ро­лем.

Го­воря о пас­порте, я имею в ви­ду не заг­ра­нич­ный, а внут­ренний пас­порт, нез­на­комый граж­да­нам за­пад­ных стран — тот са­мый пас­порт с про­пис­кой по мес­ту пос­то­ян­но­го про­жива­ния, ко­торый дол­жен был иметь и рань­ше каж­дый со­ветс­кий че­ловек. Этот внут­ренний пас­порт ну­жен жи­телю Рос­сии на каж­дом ша­гу. Он пос­то­ян­но на­поми­на­ет ему, что со­ветс­кое прош­лое не уш­ло от не­го да­леко.

Ког­да я при­ехал в Рос­сию, имея лишь рос­сий­ский заг­ра­нич­ный пас­порт, мне не­об­хо­димо бы­ло по­лучить и внут­ренний пас­порт. Де­ло в том, что я по­лучил заг­ра­нич­ный пас­порт, на­ходясь за гра­ницей, и те­перь я дол­жен был вы­пол­нить аб­сурд­ное тре­бова­ние бю­рок­ра­тов из рос­сий­ско­го Ми­нис­терс­тва иност­ран­ных дел — от­ме­тить по­луче­ние заг­ра­нич­но­го пас­порта во внут­реннем пас­порте и ан­ну­лиро­вать за­пись в пер­вом об от­сутс­твии та­кого штам­па во вто­ром. Нор­маль­ный че­ловек по­нять все это не спо­собен. Но это­го ма­ло: что­бы вы­пол­нить это тре­бова­ние, нуж­но бы­ло ехать в МИД два ра­за — пер­вый раз, что­бы ос­та­вить там оба пас­порта, а еще раз — что­бы заб­рать их.

По­доб­ные тре­бова­ния соп­ро­вож­да­ют жизнь рос­сий­ско­го обы­вате­ля на каж­дом ша­гу. Они изоб­ре­та­ют­ся для то­го, что­бы дать ра­боту бес­числен­ной ар­мии чи­нов­ни­ков. В стра­не гос­подс­тву­ет бю­рок­ра­тия, ее цеп­кую власть обы­ватель чувс­тву­ет пов­седнев­но, он, как му­ха, ба­рах­та­ет­ся в лип­кой бю­рок­ра­тичес­кой па­ути­не.

Ка­жет­ся, чи­нов­ни­ков в Рос­сии ста­ло еще боль­ше, чем бы­ло в со­ветс­кое вре­мя. Тог­да при от­де­лении ми­лиции имел­ся на­чаль­ник пас­порт­но­го сто­ла, а всю тех­ни­чес­кую ра­боту вы­пол­ня­ла пас­портист­ка. Те­перь, ког­да я при­шел в пас­порт­ный стол, что­бы по­лучить но­вый внут­ренний пас­порт, я уви­дел боль­шую ком­на­ту и в ней мно­жест­во око­шечек: за каж­дым окош­ком си­дела чи­нов­ни­ца, и все они бы­ли за­няты де­лом, у каж­дой — свои функ­ции. И мно­го лю­дей си­дели в ожи­дании или тол­пи­лись у око­шек. Нас зас­та­вили, стоя у окош­ка, от ру­ки пе­репи­сывать ви­сев­ший на сте­не об­ра­зец пла­теж­ной ве­домос­ти с дю­жиной за­мыс­ло­ватых граф — и это в стра­не, ко­торая хо­чет сно­ва стать сверх­дер­жа­вой.

Из пас­порт­но­го сто­ла мы пош­ли в мест­ное от­де­ление бан­ка, что­бы уп­ла­тить за но­вый пас­порт. И там — тол­па, при­чем приш­лось выс­то­ять в двух оче­редях: сна­чала к од­но­му окош­ку, а по­том по­чему-то к дру­гому. Ка­залось бы, че­го про­ще — зап­ла­тить го­сударс­тву за пас­порт, — но так мо­жет ду­мать толь­ко ни­чего не по­нима­ющий че­ловек, при­ехав­ший из-за гра­ницы.

* * *

Моск­ва — тя­желый го­род. Всю­ду мно­готы­сяч­ные тол­пы, осо­бен­но в мет­ро, в его бес­числен­ных пе­рехо­дах, на пер­ро­нах в ча­сы пик; про­тис­ки­ва­ешь­ся в ва­гон — и там тол­па, мол­ча­щая, рав­но­душ­но от­чужден­ная. Лю­ди тес­но при­жаты один к дру­гому, но они чу­жие друг дру­гу. Прав­да, в ва­гоне мне поч­ти всег­да ус­ту­пали мес­то — в лю­бой тол­пе я всег­да был са­мым ста­рым. Я был сре­ди этих лю­дей ста­рей­шим жи­телем это­го го­рода, зна­ющим неч­то та­кое, че­го не зна­ет ник­то из них.

Ни­ког­да не за­буду: мол­ча­ливое ты­сяче­голо­вое чу­дови­ще не­удер­жи­мо дви­жет­ся в сто­рону пер­ро­на по ка­кому-то уз­ко­му ко­ридо­ру, и при­жатый им к сте­не жал­кий че­лове­чес­кий об­ру­бок — без­но­гое ту­лови­ще с боль­шим крас­ным ли­цом.

По­том мы встре­чали еще нес­коль­ких та­ких же, со­бира­ющих ми­лос­ты­ню в пе­рехо­дах мет­ро, в ва­гонах. За­пом­нился один — се­дой, с гор­дым рез­ко очер­ченным про­филем, без ног, он от­талки­вал­ся от по­ла за­жаты­ми в ру­ках де­ревян­ны­ми до­щеч­ка­ми, прод­ви­га­ясь вдоль ва­гона. И еще од­на встре­ча. Это был мо­лодой че­ловек в ка­муф­ляжной фор­ме и бе­рете, — мо­жет быть, ве­теран че­ченс­кой вой­ны: для аф­ганс­кой он был слиш­ком мо­лод. Без­но­гий, в ин­ва­лид­ном крес­ле. Дви­гал­ся он са­мос­то­ятель­но, ру­ками при­водя в дви­жение ко­леса. Въ­ехав на ос­та­нов­ке в ва­гон, он об­ра­тил­ся к пуб­ли­ке: «Лю­ди доб­рые, по­дай­те кто сколь­ко мо­жет»… И вот он мед­ленно едет вдоль ва­гона, и лю­ди су­ют ему из­мя­тые бу­маж­ки. По­том я ви­дел в раз­ное вре­мя еще дво­их — без­но­гих, в ка­муф­ля­же, в бе­ретах. Один был стар­ше дру­гих, с су­ровым, тем­ным ли­цом; этот мог быть, по­жалуй, ве­тера­ном аф­ганс­кой вой­ны.

Воз­можно, это про­фес­си­ональ­ные ни­щие; я не бе­русь су­дить об этом. Но ес­ли они, дей­стви­тель­но, ве­тера­ны войн, ко­торые ве­ла и ве­дет Рос­сия… Я дав­но жи­ву в Авс­тра­лии. Мож­но ли предс­та­вить се­бе в на­ше вре­мя авс­тра­лий­ско­го ве­тера­на в ро­ли ни­щего, со­бира­юще­го по­да­яние? Лю­бому авс­тра­лий­цу та­кая мысль по­каза­лась бы ди­кой. В Авс­тра­лии ве­тера­ны — са­мые ува­жа­емые граж­да­не этой стра­ны, они ок­ру­жены по­четом, поль­зу­ют­ся все­воз­можны­ми при­виле­ги­ями, пол­ные дос­то­инс­тва они гор­до про­ходят по ули­цам и пло­щадям в дни празд­ни­ков и па­радов, — или их про­возят в ин­ва­лид­ных крес­лах, — и де­ти с вос­хи­щени­ем смот­рят на них. Нет, ни один авс­тра­лий­ский ве­теран не уни­зит­ся до то­го, что­бы про­сить по­да­яние у про­хожих или пас­са­жиров под­земки. Ду­маю, то же са­мое и в дру­гих за­пад­ных стра­нах.

Лю­ди, ко­торых встре­ча­ешь на ули­це, в мет­ро — замк­ну­ты, неп­ри­вет­ли­вы. Они не уме­ют улыб­нуть­ся чу­жому че­лове­ку. Вот пе­редо мной в ва­гоне мет­ро си­дит мо­лодая жен­щи­на, ти­пич­ная моск­вич­ка, ко­торая стре­мит­ся не отс­тать от мо­ды. На ней рас­ши­тые цвет­ны­ми узо­рами джин­сы и мод­ные бо­тин­ки с не­веро­ят­но уз­ки­ми, ост­ры­ми но­сами. На паль­цах — длин­ные, ост­рые ног­ти. Есть в ней что-то от хищ­ной пти­цы.

И — при­выч­ное зре­лище: мерт­вец­ки пь­яный че­ловек, ле­жащий в пе­рехо­де мет­ро на гряз­ном по­лу или на ули­це, в лу­же, под зим­ним дож­дем. Лю­ди рав­но­душ­но про­ходят ми­мо.

Мас­со­вый ал­ко­голизм ос­та­ет­ся бедс­тви­ем Рос­сии, а те­перь еще — и эпи­демия нар­ко­мании. Вот пе­редо мной две мос­ковс­кие га­зеты, из тех, что расп­рос­тра­ня­ют­ся бесп­лат­но — каж­дый моск­вич еже­недель­но на­ходит их в сво­ем поч­то­вом ящи­ке. Мно­гие их стра­ницы пос­вя­щены рек­ла­ме, са­мой раз­но­об­разной. Га­зета «Экс­тра Моск­ва Юг» от 20 ян­ва­ря 2007 го­да на­пол­не­на рек­ла­мой вот та­кого со­дер­жа­ния: «Боль­шой опыт ле­чения ал­ко­голиз­ма. Сов­ре­мен­ные ме­тоди­ки пре­рыва­ния лю­бых за­по­ев, в том чис­ле дли­тель­ных, тя­желых абс­ти­нент­ных сос­то­яний». По­яс­ню: абс­ти­нент­ный синд­ром — тя­желое пох­мелье. «Ме­дицинс­кий центр „Ал­ко­док­тор“. Круг­ло­суточ­ный вы­езд в лю­бой рай­он Моск­вы и Мос­ковс­кой об­ласти. Экс­трен­ное выт­резв­ле­ние». «Ме­дицинс­кий центр „По­мощь при за­по­ях“». «Ме­дицинс­кий центр по­мощи семье. Выт­резв­ле­ние. Опыт­ные вра­чи». «Вы­вод из за­поя. Круг­ло­суточ­но. Без вы­ход­ных». «Ас­со­ци­ация про­фес­си­ональ­ных нар­ко­логов. Весь спектр ус­луг. Ку­пиро­вание (пре­рыва­ние) за­поя. Га­ран­тий­ный та­лон на 12 ме­сяцев». И вез­де — те­лефо­ны, те­лефо­ны… А вот дру­гая га­зета: «Центр. Plus». И опять: «Ме­дицинс­кая фир­ма „Нар­ко­лог“. Ле­чение ал­ко­голиз­ма на до­му и в кли­никах». «Ме­дицинс­кая фир­ма „Ал­го­ник“. Нар­ко­логи­чес­кая по­мощь. Спе­ци­алис­ты вы­сокой ква­лифи­кации». «Ме­дицинс­кий центр „Здо­ровье и семья“. Вы­вод из за­поя. Круг­ло­суточ­ная по­мощь»… И так да­лее — без кон­ца. Мно­жест­во спе­ци­али­зиро­ван­ных фирм и ме­дицинс­ких цент­ров. И как на­вяз­чи­вый кош­мар, сно­ва и сно­ва на­печа­тан­ное круп­ным шриф­том сло­во «За­пои». Спрос рож­да­ет пред­ло­жение — а спрос не­объ­ятен.

Рек­ла­ма — то­же зер­ка­ло об­щест­ва. Она го­ворит о мно­гом. Ка­кие еще рек­ла­мы на­ходим мы в этих мос­ковс­ких еже­недель­ни­ках? Мно­жест­во рек­лам, из но­мера в но­мер, пуб­ли­ку­ет­ся под об­щей шап­кой «Ок­куль­тные ус­лу­ги». Что же это за ус­лу­ги? Вот, к при­меру, та­кая рек­ла­ма: «Ва­лен­ти­на Вла­дими­ров­на Ро­мано­ва. По­томс­твен­ный маг выс­шей ка­тего­рии. При­ворот му­жа без гре­ха и вре­да здо­ровью. Ре­зуль­та­ты по­чувс­тву­ете в день об­ра­щения! Силь­ней­ший от­во­рот за один день из­ба­вит вас от со­пер­ни­цы. Муж бу­дет не­нави­деть лю­бов­ни­цу! Из­бавлю от из­мен нав­сегда. Став­лю нес­ни­ма­емую за­щиту от лю­бого кол­довс­тва. Га­ран­тия 100%. Об­ря­ды силь­ней­шие».

Но, ока­зыва­ет­ся, со­пер­ни­ча­ют и ма­ги. На той же стра­нице — рек­ла­ма кол­дуньи-со­пер­ни­цы: «Не де­лай­те при­ворот! — пре­дуп­режда­ет она. — Вы уве­рены, что это не при­несет вре­да вам и ва­шему му­жу? Что при­ворот сде­лан пра­виль­но и муж вер­нется к вам здо­ровым че­лове­ком? Ти­мофе­ева Тать­яна Ва­силь­ев­на, ос­но­ватель и ру­ково­дитель „Цент­ра се­мей­ной конф­лик­то­логии“ — по­томс­твен­ный маг выс­шей ка­тего­рии пос­вя­щения, дип­ло­миро­ван­ный адепт прак­ти­чес­кой ма­гии. Я по­могу вам вер­нуть му­жа, восс­та­новить раз­ру­шен­ную семью. Я вер­ну лю­бимо­го без вре­да для не­го! Сни­му с му­жа при­ворот, сде­лан­ный со­пер­ни­цей. Силь­ней­шая рас­со­ра (так! — В.К.) меж­ду лю­бов­ни­ками нав­сегда из­ба­вит вас от из­мен. Став­лю нес­ни­ма­емую за­щиту. Исп­рав­лю ра­боту дру­гого ма­га. Все проб­ле­мы я ре­шаю быст­ро, чет­ко, без лиш­ней бол­товни. Га­ран­ти­рую быст­рый ре­зуль­тат уже в день об­ра­щения! Даю пись­мен­ную га­ран­тию».

«Рас­со­ру» спо­соб­на уст­ро­ить и дру­гая спе­ци­алист­ка, «про­фес­си­ональ­ная по­томс­твен­ная яс­но­видя­щая Анд­ре­ева Анас­та­сия Вик­то­ров­на»… «Вер­ну лю­бимо­го, при­воро­жу без гре­ха и вре­да здо­ровью за один день — на всю жизнь! От­во­рожу лю­бов­ни­цу ва­шего му­жа. Дос­та­точ­но од­но­го по­сеще­ния, и вы боль­ше о ней не ус­лы­шите! Силь­ней­шая рас­со­ра меж­ду лю­бов­ни­ками. Ра­ботаю с осо­бо слож­ны­ми, за­пущен­ны­ми слу­ча­ями».

В этой «за­пущен­ной» об­ласти тру­дят­ся не толь­ко «цент­ры» — це­лые ака­демии: «Ака­демия лю­бов­ной ма­гии и се­мей­ной конф­лик­то­логии. Его­рова Оль­га Ни­кола­ев­на, по­томс­твен­ная яс­но­видя­щая, член Ака­демии ок­куль­тных на­ук, про­фес­си­ональ­ный маг. При­воро­жу лю­бимо­го, вер­ну му­жа в семью. Мгно­вен­но прек­ра­щу из­ме­ны и уст­ра­ню лю­бов­ни­цу ва­шего му­жа. Для 100% ре­зуль­та­та дос­та­точ­но все­го од­но­го об­ря­да! Сни­му при­ворот, сде­лан­ный на ва­шего му­жа со­пер­ни­цей, и пос­тавлю аб­со­лют­ную за­щиту от ее кол­довс­тва. Воз­дей­стви­ем на под­созна­ние иск­лю­чу да­же мысль об из­ме­не. Улуч­шу ва­шу сек­су­аль­ную жизнь пу­тем кор­рекции от­но­шений и об­ря­да на прив­ле­катель­ность. Исп­рав­лю ра­боту не­доб­ро­совест­ных ма­гов и шар­ла­танов. В осо­бо слож­ных и за­пущен­ных слу­ча­ях ра­боту над ва­шей проб­ле­мой од­новре­мен­но со мной бу­дет вес­ти КО­ВЕН (соб­ра­ние силь­ней­ших ма­гов Рос­сии), сос­то­ящий из 12 мас­те­ров, име­ющих на­ивыс­шую сте­пень пос­вя­щения в ма­гии. На всю ра­боту да­ет­ся по­жиз­ненная га­ран­тия! Раз­ре­шение на ра­боту вы­дано пра­витель­ством Моск­вы!»

Гос­по­дин Луж­ков, спа­сибо вам от ли­ца жен­щин, по­кину­тых мужь­ями. Спа­сибо пра­витель­ству Моск­вы за под­держ­ку кол­довс­тва — мо­гуче­го фак­то­ра ук­репле­ния семьи.

Од­на кол­дунья, по­нимая, что «воз­дей­ствия на под­созна­ние» в «слож­ных» слу­ча­ях не­дос­та­точ­но, обе­ща­ет «возв­рат ут­ра­чен­ной при­вязан­ности ме­тодом ин­воль­ти­рова­ния, бе­лой ма­гии и ву­ду».

К со­жале­нию, и в де­ле ук­репле­ния бра­ка слу­ча­ет­ся брак. Од­на жен­щи­на об­ра­тилась в суд с жа­лобой: она зап­ла­тила кол­дунье-яс­но­видя­щей 700 дол­ла­ров, и муж, дей­стви­тель­но, вер­нулся к ней — но про­фес­си­она­лизм кол­дуньи был, вид­но, не­дос­та­точ­но вы­сок, муж вер­нулся им­по­тен­том. «Мне та­кой муж не ну­жен», — за­яв­ля­ет жен­щи­на. Она счи­та­ет се­бя об­ма­нутой и тре­бу­ет, что­бы кол­дунья вер­ну­ла ей ее день­ги.

За­то «по­томс­твен­ная яс­но­видя­щая» Ор­ло­ва Ли­дия Анд­ре­ев­на смот­рит в ко­рень. «Секс-при­вяз­ка» — так на­зыва­ет она свой ме­тод. «Ваш лю­бимый смо­жет за­нимать­ся сек­сом толь­ко с ва­ми. Даю пись­мен­ную имен­ную га­ран­тию».

Ту­да же смот­рит и Ага­пова Юлия Бо­рисов­на, «нас­ледни­ца уни­каль­но­го да­ра ста­рин­но­го ро­да ал­тай­ских це­лите­лей. Уни­каль­ный об­ряд „Коль­цо рабс­тва“ да­ет пол­ную безг­ра­нич­ную власть над лю­бимым, мощ­но при­вязы­ва­ет на сек­су­аль­ном уров­не. Ко­нец уни­жени­ям и стра­дани­ям!»

«Пол­ное унич­то­жение ка­ких-ли­бо от­но­шений меж­ду му­жем и лю­бов­ни­цей вплоть до омер­зе­ния» га­ран­ти­ру­ет и Ни­кола­ева Ве­ра Алек­санд­ров­на. «Он пол­ностью ваш — мыс­ля­ми, те­лом, ду­шой! Нав­сегда! Те­перь бу­дет стра­дать она, а не вы», — обе­ща­ет Ве­ра Алек­санд­ров­на.

Не до­воль­но ли ци­тат? Это — толь­ко часть объ­яв­ле­ний, но каж­дое чи­та­ет­ся как по­эма. А ка­кое по­нима­ние женс­кой пси­холо­гии, ка­кой бес­ценный ма­тери­ал для эт­ногра­фа и со­ци­оп­си­холо­га!

Та­кое впе­чат­ле­ние, что вы на­ходи­тесь не в сто­лице стра­ны, ко­торая хо­чет, что­бы ее счи­тали «ве­ликой дер­жа­вой», не в цент­ре на­уки и куль­ту­ры, а в глу­хом за­холустье, в ка­кой-ни­будь за­терян­ной в ле­сах аф­ри­канс­кой или па­пу­асс­кой де­рев­не с со­пер­ни­ча­ющи­ми кол­ду­нами. Не страш­но ли на­ходить­ся сре­ди лю­дей, жи­вущих в ми­ре кол­довс­тва, бе­лой и чер­ной ма­гии, «при­воро­тов» и «от­во­ротов», «ин­воль­ти­рова­ния» и ву­ду, где не­из­вест­ные вам кол­ду­ны и кол­дуньи вку­пе с две­над­цатью «силь­ней­ши­ми ма­гами Рос­сии» со­вер­ша­ют, без ва­шего ве­дома, на­силие над ва­шей во­лей, воз­дей­ству­ют на ва­ше «под­созна­ние», прев­ра­ща­ют вас в без­воль­но­го ра­ба — вспом­ни­те об­ряд «Коль­цо рабс­тва»? Ведь лю­ди, к ко­торым об­ра­щены эти объ­яв­ле­ния, вос­пи­таны в стра­не, где из­давна при­вык­ли к на­силию над че­лове­чес­кой лич­ностью.

Приз­на­юсь, мне бы­ло бы страш­но. Ес­ли в об­щест­ве так раз­ви­то кол­довс­тво, ес­ли оно так эф­фектив­но, как уве­ря­ют ав­то­ры этих объ­яв­ле­ний, — по­чему же де­ятель­ность кол­ду­нов долж­на ог­ра­ничи­вать­ся се­мей­но-брач­ны­ми от­но­шени­ями? Она, не­сом­ненно, про­ника­ет и в дру­гие сфе­ры жиз­ни. Там, где лю­ди ве­рят в дей­ствен­ность кол­довс­тва, они тай­но об­ра­ща­ют­ся к по­мощи кол­ду­нов и по мно­гим дру­гим по­водам — вплоть до са­мых зло­вещих.

Мож­но ли та­кое об­щест­во на­зывать хрис­ти­анс­ким? Ведь поч­ти все эти лю­ди — и кол­дуньи, и их кли­ент­ки — убеж­де­ны, что они ве­рят в Бо­га. В ка­кого же бо­га они ве­рят?

Жен­щин, впро­чем, мож­но по­нять. Вот пи­шут в га­зетах, что в се­год­няшней Рос­сии поч­ти каж­дая вто­рая жен­щи­на оди­нока, что на ты­сячу жен­щин 175 ни­ког­да не бы­ли за­мужем, 180 — вдо­вы, а 110 раз­ве­дены и не выш­ли за­муж, что в стра­не жен­щин на 15 про­цен­тов боль­ше, чем муж­чин. Пи­шут, что сред­няя про­дол­жи­тель­ность жиз­ни муж­чин сос­тавля­ет сей­час 58 лет, ни­же, чем в Па­кис­та­не, что на­селе­ние Рос­сии сок­ра­ща­ет­ся на 750 ты­сяч че­ловек еже­год­но и к 2050 го­ду бу­дет ед­ва пре­вышать 100 мил­ли­онов.

Но мо­гут ли ос­та­новить этот про­цесс да­же «силь­ней­шие ма­ги» Рос­сии? Спо­соб­ны ли ака­демии «лю­бов­ной ма­гии» и «ок­куль­тных на­ук» ре­шить де­мог­ра­фичес­кие проб­ле­мы этой стра­ны?

За­будем за­пои и кол­довс­тво, об­ра­тим­ся к че­му-ни­будь бо­лее ве­село­му. Вот стра­ницы объ­яв­ле­ний, ко­торые на­зыва­ют­ся «сво­бод­ное вре­мя» и «до­суг». Как же нам пред­ла­га­ют про­водить до­суг? «Да­мы 18 — 60 лет. Уют­ные апар­та­мен­ты в лю­бом рай­оне». «Кра­сави­цы сту­дент­ки». «Пар­ни». «Ми­ни­атюр­ные де­воч­ки». «Ши­кар­ные де­вуш­ки». «Эк­зо­тичес­кие де­вуш­ки». «Ле­ди». «Му­лат­ки-шо­колад­ки». «Нег­ри­тян­ки». «Бо­гини люб­ви». «Ухо­жен­ная ле­ди». «Ази­атс­кая кис­ка». «Ку­кол­ка-брю­нет­ка». «Дюй­мо­воч­ка-ла­поч­ка». Опять «пар­ни». Опять «сту­дент­ки». Ну и так да­лее.

В этих объ­яв­ле­ни­ях ма­ло ори­гиналь­но­го, все это есть и в дру­гих стра­нах. Но вот рек­ла­мы двух пер­вых групп — в этих есть что-то очень рос­сий­ское.

В са­мом де­ле, что де­лать сла­бому русс­ко­му муж­чи­не с ав­то­ритар­ной русс­кой же­ной, ко­торой он ну­жен «и мыс­ля­ми, и те­лом, и ду­шой», и она го­това дос­тичь сво­ей це­ли лю­бой це­ной, да­же с рис­ком для его здо­ровья — не­даром каж­дая кол­дунья обе­ща­ет вер­нуть его «без гре­ха и вре­да здо­ровью»? У не­го два вы­хода-ли­бо в за­пой, ли­бо к «дюй­мо­воч­ке-ла­поч­ке», ко­торой ни­чего от не­го не нуж­но кро­ме де­нег.

* * *

При­ехав­ше­го в Рос­сию пос­ле дли­тель­но­го от­сутс­твия по­ража­ют две ве­щи: как мно­го из­ме­нилось и как ма­ло, в сущ­ности, из­ме­нилось — преж­де все­го в ду­шах лю­дей. Раз­верну­лась в не­видан­ных раз­ме­рах част­ная ини­ци­ати­ва? Да, но лю­ди тя­нулись к ней всег­да, и в со­ветс­кое вре­мя, ког­да ее по­дав­ля­ли, она при­об­ре­ла урод­ли­вые фор­мы под­поль­ной «треть­ей» эко­номи­ки. Раз­ме­ры этой не­легаль­ной эко­номи­ки бы­ли ги­гант­ски­ми, и ког­да, на­конец, зап­ре­ты бы­ли сня­ты, сти­хия выр­ва­лась на­ружу, как джин из бу­тыл­ки. Но при­об­ре­ла ли те­перь част­ная ини­ци­ати­ва ле­галь­ные фор­мы? Да, фор­маль­но она су­щест­ву­ет ле­галь­но, но лю­ди, с ко­торы­ми мы раз­го­вари­вали в Рос­сии, уве­ря­ют, что в дей­стви­тель­нос­ти она сплошь и ря­дом име­ет кри­миналь­ный ха­рак­тер.

Да, мно­гое из­ме­нилось, но что оз­на­ча­ют эти пе­реме­ны? Вот Ма­неж­ная пло­щадь в цент­ре сто­лицы. Пло­щадь, ку­да в го­ды «пе­рест­рой­ки» мы хо­дили на де­монс­тра­ции, со­бирав­шие ты­сячи лю­дей. Сей­час не ве­рит­ся, что это бы­ло воз­можно. Я пом­ню это че­лове­чес­кое мо­ре, за­пол­нившее со­бою всю ог­ромную Ма­неж­ную пло­щадь. Я пом­ню эту куч­ку лю­дей на три­буне у гос­ти­ницы «Моск­ва» и Юрия Афа­нась­ева, за­кон­чивше­го свое ко­рот­кое об­ра­щение к тол­пе сло­вами «Да здравс­тву­ет но­вая фев­раль­ская ре­волю­ция!» — де­ло про­ис­хо­дило в фев­ра­ле или мар­те. И лю­ди на пло­щади от­ве­чали на это вос­торжен­ны­ми кри­ками и по­сыла­ли уг­ро­зы тем, кто ук­рылся ря­дом, за крем­левс­кой сте­ной.

Те­перь все ста­ло дру­гим. Ста­ла дру­гой и са­ма Ма­неж­ная пло­щадь. Собс­твен­но го­воря, она ис­чезла, ее боль­ше нет. На ее мес­те — ог­ромный под­земный комп­лекс до­рогих ма­гази­нов и рес­то­ранов, нак­ры­тый свер­ху ка­кими-то ку­пола­ми, бес­числен­ны­ми лест­ни­цами, ре­шет­ка­ми, скуль­пту­рами. Власть сде­лала все, что­бы унич­то­жить са­мое мес­то, где лю­ди мог­ли бы соб­рать­ся и уг­ро­жать ей, са­мую воз­можность со­бирать­ся и уг­ро­жать. Но цель ре­конс­трук­ции быв­шей пло­щади этим не ог­ра­ничи­ва­ет­ся. Цель сос­то­ит еще и в том, что­бы пе­ревос­пи­тать на­род, прев­ра­тить его из граж­да­нина в пот­ре­бите­ля, в ме­щани­на, раз­вя­зать в нем пот­ре­битель­ские инс­тин­кты и нав­сегда вы­тес­нить ими граж­данс­кие чувс­тва — и сде­лать это тем лег­че, что чувс­тва эти не­раз­ви­ты и не­ус­той­чи­вы.

Быв­шая Ма­неж­ная пло­щадь — сим­вол то­го, что про­изош­ло за эти го­ды в Рос­сии. То же са­мое мы ви­дим и ря­дом. Вот, у зда­ния Ис­то­ричес­ко­го му­зея, восс­та­нов­ленные Воск­ре­сенс­кие во­рота с Иверс­кой ча­сов­ней, ког­да-то унич­то­жен­ные боль­ше­вика­ми. У тех, кто их воз­ро­дил, цель бы­ла не толь­ко восс­та­новить ис­то­ричес­кий па­мят­ник, но, преж­де все­го, зат­руднить дос­туп мас­сам лю­дей на Крас­ную пло­щадь. С этой целью и глав­ный вход в Ис­то­ричес­кий му­зей пе­рене­сен с Крас­ной пло­щади, где он был всег­да, в бо­ковой про­езд. Власть лю­быми ме­рами стре­мит­ся изо­лиро­вать се­бя от на­рода — ко­торо­го она всег­да пре­зира­ла и бо­ялась. Она пом­нит ко­нец 1980-х — на­чало 1990-х го­дов и бо­ит­ся их пов­то­рения. Она не хо­чет но­вой «фев­раль­ской» ре­волю­ции, ка­кой бы ил­лю­зор­ной она ни бы­ла.

Что же про­изош­ло в Рос­сии за 1990-е го­ды? Из­ме­нились сло­ва, ло­зун­ги, наз­ва­ния долж­нос­тей, но струк­ту­ра влас­ти ос­та­лась преж­ней; из­ме­нились внеш­ние ат­ри­буты влас­ти, но сох­ра­нилась ее сущ­ность. Прос­то приш­ли но­вые лю­ди, наз­ва­ли се­бя по-но­вому и за­няли те же ячей­ки, се­ли в те же крес­ла. И на­род ос­тался тем же. Он спо­собен на неп­ро­дол­жи­тель­ные по­рывы, но его не хва­та­ет на дли­тель­ные, нас­той­чи­вые уси­лия удер­жать за­во­еван­ное. И чем рав­но­душ­нее, пас­сивнее на­род, тем нас­той­чи­вее, аг­рессив­нее власть. Она бе­рет то, че­го не мо­жет удер­жать на­род. Это вер­но для лю­бого на­рода, лю­бой стра­ны, а осо­бен­но для Рос­сии с ее ис­то­ричес­ки­ми тра­дици­ями аб­со­лютиз­ма. Не­уме­ние сох­ра­нить за­во­еван­ные де­мок­ра­тичес­кие сво­боды и да­же прос­тое не­пони­мание, за­чем они ему нуж­ны, — русс­кий на­род уже по­казал од­нажды в 1917 го­ду и вто­рич­но — в 1990-е го­ды. И я бы не стал ви­нить в этом рос­сий­скую власть — ви­на ле­жит на са­мом на­роде. Власть та­кова, ка­кой она и долж­на быть при этом на­роде — пас­сивном, по­лити­чес­ки не­раз­ви­том, упус­тившем, как не­нуж­ную вещь, глав­ное в де­мок­ра­тии — ре­аль­ную воз­можность конт­ро­лиро­вать власть.

Не­кото­рые осо­бен­ности сов­ре­мен­но­го об­щест­вен­но­го соз­на­ния, его от­но­шения к прош­ло­му и нас­то­яще­му сво­ей стра­ны мож­но по­чувс­тво­вать в Му­зее сов­ре­мен­ной ис­то­рии Рос­сии. Это, ко­неч­но, уже не Му­зей ре­волю­ции, как он на­зывал­ся преж­де. Порт­ре­ты на­родо­воль­цев-тер­ро­рис­тов, уб­ранные из экс­по­зиции по при­казу Ста­лина, — сам раз­вя­зав­ший чу­довищ­ный тер­рор, он па­ничес­ки бо­ял­ся за собс­твен­ную жизнь, — те­перь по­яви­лись сно­ва. С ут­верж­де­ни­ем со­ветс­кой влас­ти тер­рор «воз­во­дит­ся в ранг го­сударс­твен­ной по­лити­ки», — ска­зано в текс­те, соп­ро­вож­да­ющем экс­по­зицию. Но вот мы под­хо­дим к 1930-м го­дам, и тут на­чина­ет­ся что-то стран­ное. Реп­рессии ста­линс­ко­го ре­жима выг­ля­дят не ор­га­ничес­ким яв­ле­ни­ем со­ветс­кой ис­то­рии, а все­го лишь неп­ри­ят­ной под­робностью, пят­ном, ко­торое, увы, ис­порти­ло ве­личест­вен­ную кар­ти­ну «со­ци­алис­ти­чес­кой мо­дер­ни­зации» и «ут­верж­де­ния но­вых иде­алов об­щест­вен­ной жиз­ни». Как ес­ли бы два го­лоса зву­чали в од­ном су­щест­ве, пе­реби­вая друг дру­га, и один из них ста­рал­ся заг­лу­шить — и заг­лу­шил, на­конец, дру­гой.

Я уже от­ме­тил оби­лие в книж­ных ма­гази­нах книг, но­вых и пе­ре­из­данных, по ис­то­рии Рос­сии. Ка­залось бы, это долж­но сви­детель­ство­вать о всплес­ке об­щест­вен­но­го ин­те­реса к оте­чест­вен­ной ис­то­рии. В дей­стви­тель­нос­ти же скла­дыва­ет­ся впе­чат­ле­ние, что пуб­ли­ка, в мас­се сво­ей, не зна­ет сво­его прош­ло­го, рав­но­душ­на к не­му. Ин­те­рес к ис­то­рии зат­ро­нул срав­ни­тель­но уз­кую часть об­щест­ва; зна­читель­но мно­гочис­леннее чи­татель­ская ауди­тория псев­до­ис­то­ричес­ких со­чине­ний — вро­де ро­манов Бо­риса Аку­нина. Лю­ди не толь­ко не зна­ют, но и не хо­тят знать свое прош­лое, да­же срав­ни­тель­но не­дав­нее. Чем объ­яс­нить та­кое мас­со­вое яв­ле­ние как нос­таль­гия по Ста­лину и ста­линс­кой им­пе­рии? Объ­яс­не­ний мо­жет быть нес­коль­ко, и од­но из них — соз­на­тель­ное, пред­на­мерен­ное не­жела­ние знать прав­ду об этом вре­мени. Толь­ко бе­зум­цы, стра­да­ющие пол­ной по­терей па­мяти, мо­гут же­лать его возв­ра­щения. Не обя­затель­но об­ла­дать собс­твен­ным опы­том, ка­кой име­ют мно­гие лю­ди мо­его по­коле­ния, па­мять мо­жет опи­рать­ся на зна­ние ис­то­рии — не фаль­си­фици­рован­ной, не ми­фоло­гизи­рован­ной, а ре­аль­ной. Та­кой кол­лектив­ной па­мятью об­ла­да­ют, нап­ри­мер, сов­ре­мен­ные нем­цы. Но в Рос­сии им­му­ните­та про­тив ре­циди­вов прош­ло­го нет.

На­силие над ис­то­ри­ей — и в кни­гах, и в жур­на­лис­ти­ке — ста­ло в Рос­сии пов­се­мест­ным яв­ле­ни­ем. Ис­то­ричес­кое не­вежест­во осо­бен­но ши­роко расп­рос­тра­нено сре­ди мо­лоде­жи. Наш друг, ис­то­рик, про­фес­сор од­но­го из пе­тер­бург­ских ву­зов, не раз де­лил­ся с на­ми сво­ими впе­чат­ле­ни­ями от об­ще­ния на эк­за­менах со сту­ден­та­ми или с аби­тури­ен­та­ми. Так, на од­ном из пос­ледних эк­за­менов он ус­лы­шал, что Ве­ликая оте­чест­вен­ная вой­на бы­ла вой­ной Рос­сии (сло­во СССР сту­ден­ты не упот­ребля­ют) с Гер­ма­ни­ей, ко­торую тог­да возг­лав­лял На­поле­он, а глав­ной бит­вой этой вой­ны бы­ла бит­ва на Кал­ке. «Та­кие вот нын­че сту­ден­ты в Рос­сии, — зак­лю­ча­ет он, — и до та­кого уров­ня опус­ти­лось школь­ное об­ра­зова­ние».

В сов­ре­мен­ной Рос­сии, как и в эмиг­ра­ции, су­щест­ву­ет мно­гочис­ленная ка­тего­рия лю­дей, как бы заст­ряв­ших в прош­лом. Это — сво­его ро­да «жи­вые ис­ко­па­емые». Их соз­на­ние ми­фоло­гизи­рова­но, они — меч­та­тели, меч­ты ко­торых об­ра­щены не в бу­дущее, а в прош­лое — прош­лое их во­об­ра­жения. В эмиг­ра­ции, где к та­ким лю­дям при­над­ле­жат по­том­ки пер­вой пос­ле­рево­люци­он­ной вол­ны, они жи­вут ил­лю­зор­ны­ми предс­тав­ле­ни­ями о «свя­той Ру­си», ко­торой в дей­стви­тель­нос­ти ни­ког­да не бы­ло. Они ощу­ща­ют се­бя вер­но­под­данны­ми и дав­но по­чив­ших рос­сий­ских мо­нар­хов, и ны­неш­ней рос­сий­ской влас­ти, к предс­та­вите­лям ко­торой от­но­сят­ся с неск­ры­ва­емым сер­ви­лиз­мом. В сов­ре­мен­ной Рос­сии они пси­холо­гичес­ки сфор­ми­рова­лись в со­ветс­кое вре­мя и про­дол­жа­ют жить в нем, сох­ра­няя в сво­ем соз­на­нии все со­ветс­кие ми­фы и сте­ре­оти­пы. В 2007 го­ду они бу­дут тор­жест­вен­но празд­но­вать 90-ле­тие «Ве­лико­го Ок­тября», за­быв о том, что в этом же го­ду ис­полня­ет­ся 70-ле­тие 1937 го­да, на ко­торый при­шел­ся пик ста­линс­ко­го «Ве­лико­го тер­ро­ра».

В Моск­ве, в пар­ке око­ло фи­ли­ала Треть­яковс­кой га­лереи на Крымс­ком ва­лу, мож­но уви­деть па­мят­ни­ки раз­венчан­ным со­ветс­ким «вож­дям» — их свез­ли сю­да из раз­ных мест Моск­вы. Од­ни из них сто­ят, дру­гие по­вале­ны. Сре­ди этих мо­нумен­тов ушед­шей эпо­хи — очень ве­личест­вен­ный Ста­лин, увы, с от­би­тым но­сом. Он вклю­чен в сим­во­личес­кий скуль­птур­ный комп­лекс, пос­вя­щен­ный его жерт­вам: бес­числен­ные че­лове­чес­кие ли­ца за же­лез­ной ре­шет­кой. У ног Ста­лина мы уви­дели нес­коль­ко по­лу­увяд­ших гвоз­дик, по­ложен­ных ка­ким-то его по­чита­телем. И я не иск­лю­чаю, что че­ловек, по­ложив­ший цве­ты, мог быть по­том­ком ко­го-то из реп­ресси­рован­ных ста­линс­кой ма­шиной тер­ро­ра, но, по­доб­но очень мно­гим, за­быв­ший или не же­ла­ющий знать об этом. Он, как и все они, ис­пы­тыва­ет нос­таль­гию по ушед­шей «ве­ликой» эпо­хе.

Па­мят­ник жерт­вам ста­линс­ко­го тер­ро­ра су­щест­ву­ет и в Пе­тер­бурге. Два сфинк­са, один про­тив дру­гого, с ли­цами за­губ­ленных в тюрь­мах и ла­герях зак­лю­чен­ных. На пос­та­мен­тах — сти­хи Ах­ма­товой и дру­гих по­этов. Па­мят­ник пос­тавлен на на­береж­ной Не­вы, но­сящей сим­во­личес­кое наз­ва­ние «на­береж­ная Ро­беспь­ера», про­тив глав­ной пе­тер­бург­ской тюрь­мы «Крес­ты» и не­дале­ко от «Боль­шо­го до­ма» — цент­ра по­лити­чес­кой по­лиции. Сог­ласно ле­ген­де, соз­данной жи­теля­ми го­рода, здесь, в этом мес­те, на­ходи­лась тру­ба, по ко­торой из под­ва­лов Боль­шо­го до­ма в Не­ву сте­кала кровь за­мучен­ных или да­же спус­ка­ли их тру­пы. Ав­тор па­мят­ни­ка — Ми­ха­ил Ше­мякин. Мы оба — Ше­мякин в об­ра­зе древ­не­еги­петс­ких сфинк­сов, я — в очер­ке «На­род и власть» («Веч­ное нас­то­ящее»), где я срав­ни­ваю Рос­сию при ста­линс­ком ре­жиме с Егип­том эпо­хи фа­ра­онов и дру­гими древ­не­вос­точны­ми мо­нар­хи­ями, — мы оба, не­зави­симо друг от дру­га, уло­вили дух этой эпо­хи.

По сло­вам жи­телей Пе­тер­бурга, влас­ти не приз­на­ют этот па­мят­ник офи­ци­аль­ным па­мят­ни­ком жерт­вам ста­линс­ких реп­рессий, хо­тя мэр го­рода и дал раз­ре­шение на его ус­та­нов­ку. Цве­ты к па­мят­ни­ку кла­дут толь­ко пра­воза­щит­ни­ки. И вот это — не от­ри­ца­ют су­щест­во­вание па­мят­ни­ка, но и не приз­на­ют его — очень ти­пич­но для сов­ре­мен­ной Рос­сии. Бо­лее то­го — па­мят­ник сис­те­мати­чес­ки раз­ру­ша­ет­ся ван­да­лами. Это и не­уди­витель­но.

В Рос­сии, од­на­ко, все еще су­щест­ву­ют лю­ди и ор­га­низа­ции, ко­торые, на­пере­кор все­му, стре­мят­ся сох­ра­нить па­мять о прош­лом, до­нес­ти прав­ду о нем, ка­кой бы горь­кой эта прав­да не бы­ла, как бы не ра­нила она на­ци­ональ­ную со­весть. Сре­ди этих ор­га­низа­ций — ост­ро­вов па­мяти и со­вес­ти в оке­ане заб­ве­ния — об­щест­во «Ме­мори­ал» и Му­зей и об­щест­вен­ный центр име­ни Анд­рея Са­харо­ва в Моск­ве. Пер­вое стре­мит­ся уве­кове­чить па­мять о жерт­вах то­тали­тар­но­го ре­жима, вто­рой ста­вит сво­ей глав­ной целью ут­верж­де­ние в Рос­сии граж­данс­ко­го об­щест­ва и де­мок­ра­тичес­ких цен­ностей. Цель, да­леко еще не ре­али­зован­ная.

Рос­сий­ская прес­са — за очень не­боль­шим иск­лю­чени­ем, к ко­торо­му при­над­ле­жит «Но­вая га­зета», где ра­бота­ла Ан­на По­лит­ковс­кая, — ви­дит свою глав­ную за­дачу в том, что­бы вну­шать обы­вате­лю нуж­ные на­чаль­ству све­дения и оцен­ки, а ин­форма­цию, ему не­угод­ную, не пе­чатать. Та­кое впе­чат­ле­ние, что она сис­те­мати­чес­ки пуб­ли­ку­ет ма­тери­алы, по­луча­емые «свер­ху», цель ко­торых — соз­да­ние по­ложи­тель­но­го имид­жа предс­та­вите­лей рос­сий­ской влас­ти и не­гатив­но­го об­ра­за ее оп­по­нен­тов внут­ри стра­ны и за ее пре­дела­ми.

При­дя од­нажды к мос­ковс­ким зна­комым, я ус­лы­шал от них о на­чав­шемся заг­лу­шении иност­ран­ных ра­ди­опе­редач на русс­ком язы­ке — это бы­ло вско­ре пос­ле убий­ства в Лон­до­не быв­ше­го граж­да­нина Рос­сии, на­шед­ше­го убе­жище в Ве­ликоб­ри­тании. Пос­ле­во­ен­ное заг­лу­шение иност­ран­ных ра­ди­опе­редач про­дол­жа­лось всю хо­лод­ную вой­ну. Мо­жет быть, с во­зоб­новле­ни­ем заг­лу­шения иност­ран­но­го ра­дио на­чалась но­вая хо­лод­ная вой­на. Ду­маю, впро­чем, что в на­ше вре­мя заг­лу­шение ра­дио — за­нятие бесс­мыс­ленное: те, ко­го ин­те­ресу­ет объ­ек­тивная ин­форма­ция, мо­гут по­лучить ее в Ин­терне­те, а те, кто в ней не нуж­да­ет­ся, — а в Рос­сии к ним при­над­ле­жит, ве­ро­ят­но, по­дав­ля­ющее боль­шинс­тво на­селе­ния, — не слу­ша­ют и иност­ран­ное ра­дио.

Ощу­щение хо­лод­ной вой­ны я не­ожи­дан­но ис­пы­тал и на мос­ковс­ком поч­тамте — прав­да, вой­ны все­го лишь с быв­шей со­ветс­кой рес­публи­кой, не­ло­яль­ной Моск­ве. Объ­яв­ле­ние на сте­не со­об­ща­ло, что при­ем по­сылок в Гру­зию «вре­мен­но прек­ра­щен».

Рос­сию на­селя­ют до­вер­чи­вые лю­ди, на­ив­но и прос­то­душ­но ве­рящие все­му, что вну­ша­ет им хо­рошо ор­га­низо­ван­ная сис­те­ма воз­дей­ствия на умы на­селе­ния. Они убеж­де­ны, что их пре­зидент — ве­ру­ющий хрис­ти­анин, об­разцо­вый семь­янин, что он ок­ру­жил се­бя дос­той­ны­ми по­мощ­ни­ками, что враж­дебный За­пад стре­мит­ся по­губить Рос­сию. Эти лю­ди, очень мно­гие из них, име­ют дос­туп к Ин­терне­ту, им дос­тупна за­пад­ная ин­форма­ция. Оче­вид­но, они соз­на­тель­но от­верга­ют ее, она им не нуж­на.

Глав­ной чер­той рос­сий­ско­го обы­вате­ля был и ос­та­ет­ся кон­формизм — нек­ри­тичес­кое при­ятие су­щест­ву­юще­го по­ряд­ка, гос­подс­тву­ющих мне­ний, враж­дебность к ина­комыс­лию. На вы­борах он пос­лушно го­лосу­ет за тех, на ко­го ему ука­жут.

В Рос­сии боль­шую роль всег­да иг­ра­ли меж­личност­ные, не­фор­маль­ные от­но­шения меж­ду людь­ми. Они всег­да бы­ли важ­нее от­но­шений, ос­но­ван­ных на фор­маль­ном пра­ве, на за­коне. Пра­во и за­кон здесь за­меня­ют «по­нятия».

По ме­ре приб­ли­жения вы­боров в Ду­му, вы­боров пре­зиден­та «по­лити­чес­кая» жизнь в стра­не ожи­вилась. По­яви­лись уди­витель­ные оп­по­зици­он­ные пар­тии, ко­торые со­рев­ну­ют­ся в ло­яль­нос­ти к влас­ти и бла­года­рят за то, что их до­пус­ти­ли к по­лити­чес­кой де­ятель­нос­ти. Эти «оп­по­зици­оне­ры» очень лю­бят на­чаль­ство, да и как им его не лю­бить: они обя­заны ему са­мим сво­им су­щест­во­вани­ем. Они предс­тав­ля­ют со­бою осо­бый тип русс­ких под­ха­лимов, под­ха­лимаж их тон­кий, не гру­бо-пря­моли­ней­ный:

— Раз­ре­шите, ва­ше пре­вос­хо­дитель­ство, ска­зать вам пря­мо, отк­ро­вен­но, по-русс­ки… уж из­ви­ните за мою пря­моту… Люб­лю я вас, ва­ше пре­вос­хо­дитель­ство… Ге­ний вы, ва­ше пре­вос­хо­дитель­ство… Уж не сер­ди­тесь…

Мир еще не ви­дел та­кой оп­по­зиции. Вот что та­кое русс­кая де­мок­ра­тия. Вот ка­ков уро­вень по­лити­чес­ко­го и пра­вово­го соз­на­ния в стра­не.

Есть, впро­чем, и дру­гие оп­по­зици­он­ные пар­тии — они нем­но­гочис­ленны, не поль­зу­ют­ся пок­ро­витель­ством на­чаль­ства и их раз­го­ня­ют по­лицей­ски­ми ду­бин­ка­ми, ког­да они ос­ме­лива­ют­ся по­казать­ся на ули­це.

Ха­рак­тер русс­ко­го на­рода хо­рошо вы­разил Бу­лат Окуд­жа­ва в пес­не о мас­те­ре Гри­ше, ко­торый ког­да-ни­будь при­дет и на­ладит жизнь, все исп­ра­вит, все уст­ро­ит. На­роду очень ну­жен та­кой мас­тер, и ког­да он, на­конец, по­яв­ля­ет­ся, лю­ди до­воль­ны.

А что же русс­кая ин­телли­ген­ция? Воз­никнув в XVIII–XIX ве­ках, она ста­ла сос­ло­ви­ем, не­видан­ным ни­ког­да преж­де не толь­ко в Рос­сии, но и в дру­гих стра­нах. Она бы­ла не прос­то сло­ем об­ра­зован­ных лю­дей, но со­вестью на­рода. При от­сутс­твии по­лити­чес­кой жиз­ни в стра­не она ста­ла оп­по­зици­ей пра­вяще­му ре­жиму, и ее оп­по­зици­он­ная роль сох­ра­нялась вплоть до 1917 го­да. Ус­та­ми сво­их пи­сате­лей, по­этов, мыс­ли­телей, пуб­ли­цис­тов она нес­ла прав­ду о жиз­ни стра­ны и на­рода, «се­яла ра­зум­ное, доб­рое, веч­ное». Она бы­ла но­сите­лем ду­хов­ных и нравс­твен­ных цен­ностей об­щест­ва, идей де­мок­ра­тии, прав и сво­бод лич­ности. В го­ды со­ветс­кой влас­ти она бы­ла унич­то­жена — не об­ра­зован­ные лю­ди, бы­ла унич­то­жена ис­то­ричес­кая мис­сия русс­кой ин­телли­ген­ции, ее роль и мес­то в жиз­ни стра­ны и на­рода. Ос­та­лись ин­телли­ген­ты, но не ста­ло ин­телли­ген­ции. В пос­леста­линс­кие 1960–1990-е го­ды она по­пыта­лась воз­ро­дить­ся, но на ис­хо­де 1990-х го­дов вновь приш­ла в упа­док, прев­ра­тилась прос­то в со­ци­аль­ный слой ин­теллек­ту­алов, лю­дей твор­ческо­го тру­да, спе­ци­алис­тов в раз­личных сфе­рах де­ятель­нос­ти, ка­кой бы­ла и в со­ветс­кое вре­мя. Ее бы­лые де­мок­ра­тичес­кие иде­алы диск­ре­дити­рова­ны в об­щест­вен­ном соз­на­нии. Ее преж­няя, тра­дици­он­ная мис­сия бо­лее не вост­ре­бова­на. Ин­телли­ген­ции в Рос­сии — в этой, тра­ди­он­ной ее ро­ли — боль­ше нет, как дав­но уже нет дво­рянс­тва и кресть­янс­тва. Но ис­чезно­вение ин­телли­ген­ции ста­ло для этой стра­ны не­поп­ра­вимой по­терей — ду­хов­ной и нравс­твен­ной.

… Ни­ког­да не за­буду но­вогод­нюю ночь в Моск­ве. Нес­коль­ко ча­сов без пе­реры­ва — вспыш­ки фей­ер­верков, оза­ря­ющие чер­ное не­бо над го­родом, треск и свист ра­кет. Все это жи­во на­пом­ни­ло мне но­чи на фрон­те: там то­же всю ночь вспы­хива­ли ос­ве­титель­ные ра­кеты, рва­лись ми­ны, тре­щали выст­ре­лы. Бы­ло в этом но­вогод­нем куп­ленном, ли­шен­ном под­линно­го ве­селья ги­гант­ском зре­лище что-то ис­те­ричес­кое, да­же зло­вещее — не­даром всплы­ло это вос­по­мина­ние о фрон­то­вых но­чах. И ник­то в этой ли­ку­ющей, пь­яной тол­пе не вспом­нил, ве­ро­ят­но, о том, что в ухо­дящем го­ду, сов­сем еще не­дав­но, в этом го­роде, в подъ­ез­де сво­его до­ма бы­ла заст­ре­лена жен­щи­на — од­на из са­мых от­важных жен­щин в ми­ре.

От­ва­га этой жен­щи­ны гра­ничи­ла с бе­зуми­ем. Обы­вате­ли проз­ва­ли ее «мос­ковс­кой су­мас­шедшей». В ста­рой Рос­сии лю­дей, ос­ме­лив­шихся го­ворить влас­ти прав­ду в ли­цо, на­зыва­ли юро­дивы­ми и бла­жен­ны­ми, их счи­тали свя­тыми, их име­нами на­зыва­ли хра­мы. В цент­ре русс­кой сто­лицы все еще сто­ит храм, наз­ванный в па­мять од­но­го та­кого «мос­ковс­ко­го су­мас­шедше­го». Но вре­мена из­ме­нились. Се­год­ня на­роду нуж­ны хлеб и зре­лища — и он их по­лучил.

* * *

С пер­вым ве­чером в Пе­тер­бурге свя­зана иная, но то­же апо­калип­ти­чес­кая кар­ти­на: про­мозг­лые су­мер­ки, про­низы­ва­ющий хо­лод­ный ве­тер, уто­па­ющий в гряз­ной снеж­ной сля­коти Невс­кий и пы­ла­ющий пос­ре­ди не­го, пе­ред Ка­занс­ким со­бором, ав­то­мобиль. И отб­леск яр­ко­го пла­мени ко­леб­лется на сте­нах до­мов и на ли­цах соб­равшей­ся пос­мотреть тол­пы.

А над Ка­занс­ким со­бором — крест, ко­торо­го не бы­ло де­сят­ки лет, по­ка в нем раз­ме­щал­ся Му­зей ис­то­рии ре­лигии и ате­из­ма. Те­перь ате­изм отб­ро­шен, му­зей стал прос­то Му­зе­ем ис­то­рии ре­лигии и на­ходит­ся в дру­гом мес­те — на Поч­тамт­ской. Ха­рак­тер экс­по­зиции су­щест­вен­но не из­ме­нил­ся, но дру­гими ста­ли по­сети­тели му­зея. Са­мый по­пуляр­ный экс­по­нат те­перь — боль­шая кар­ти­на, за­казан­ная кем-то из выс­ших иерар­хов пра­вос­лавной церк­ви в 1907 го­ду. В цент­ре кар­ти­ны, в лу­че све­та, нис­хо­дящем с не­ба, изоб­ра­жены царь Ни­колай II и ца­рица, ни­же — вер­ные прес­то­лу мо­нар­хисты, опо­ра тро­на, уз­на­ва­емые по порт­рет­но­му сходс­тву — Пу­риш­ке­вич и дру­гие, спра­ва и сле­ва — по­вер­женные не­кой та­инс­твен­ной выс­шей си­лой ре­волю­ци­оне­ры и бун­товщи­ки с крас­ны­ми фла­гами. В то вре­мя как мо­нар­хисты и чер­но­сотен­цы сто­ят твер­до и уве­рен­но, ре­волю­ци­оне­ры име­ют са­мый жал­кий вид — па­да­ют, ро­ня­ют фла­ги. Эта по­учи­тель­ная кар­ти­на осо­бен­но по­пуляр­на сре­ди ны­неш­них мо­нар­хистов, ко­торые пос­то­ян­но фо­тог­ра­фиру­ют ее.

Ког­да мы по­кида­ли му­зей, гар­де­роб­щи­ца, с ко­торой мы раз­го­вори­лись, нас­то­ятель­но со­вето­вала нам по­сетить мо­гилу свя­той Ксе­нии Бла­жен­ной на Смо­ленс­ком клад­би­ще. Эта мо­гила, по ее сло­вам, «пра­вос­лавная свя­тыня Пе­тер­бурга». И это — в не­дав­нем еще му­зее ате­из­ма! А нап­ро­тив, на поч­тамте, про­дава­лись икон­ки с над­писью, га­ран­ти­ру­ющей их свя­тость: «Пра­вос­лавная про­дук­ция ком­па­нии Ге­лио Шаттл ос­вя­щена».

Храм Спа­са на кро­ви в цент­ре Пе­тер­бурга, на мес­те убий­ства ца­ря Алек­санд­ра II на­родо­воль­ца­ми, в со­ветс­кое вре­мя был зак­рыт, раз­ру­шал­ся, его за­меча­тель­ные мо­за­ики гиб­ли, бы­ло при­нято с пре­неб­ре­жени­ем го­ворить о его ар­хи­тек­ту­ре. Те­перь он пол­ностью восс­та­нов­лен во всем сво­ем мис­ти­чес­ком ве­лико­лепии. На­до вой­ти внутрь, что­бы по­чувс­тво­вать зна­читель­ность и вы­сокие ху­дожест­вен­ные дос­то­инс­тва его ар­хи­тек­ту­ры и уб­ранс­тва.

Об­ла­дая по­доб­ны­ми сок­ро­вища­ми на­ци­ональ­ной куль­ту­ры, Пе­тер­бург, в то же вре­мя, очень хо­чет быть по­хожим на за­пад­ный го­род. Пов­сю­ду — рек­ла­мы, вы­вес­ки ма­гази­нов, рес­то­ранов, смеш­но ко­вер­ка­ющие иност­ран­ные сло­ва. Это не­лепое под­ра­жание За­паду ощу­ща­ет­ся здесь еще силь­нее, чем в Моск­ве.

В от­но­шени­ях меж­ду Моск­вой и Пе­тер­бургом всег­да су­щест­во­вал ан­та­гонизм, не ис­чез он и в на­ше вре­мя. Жи­тели Пе­тер­бурга го­ворят: «Мы жи­вем не в Рос­сии, а в Мос­ковс­ком царс­тве». Но ведь не толь­ко Пе­тер­бург — жерт­ва ны­неш­ней цент­ра­лиза­ции, ад­ми­нист­ра­тив­ной и эко­номи­чес­кой, вся жизнь ог­ромной стра­ны се­год­ня ре­ша­ет­ся в Моск­ве, и мно­гие про­ница­тель­ные лю­ди по­нима­ют, что эта урод­ли­вая цент­ра­лиза­ция так же гу­битель­на для Рос­сии, как бы­ла в свое вре­мя для Со­ветс­ко­го Со­юза.

* * *

Вско­ре пос­ле при­ез­да в Моск­ву мы с же­ной едем в Фе­дераль­ную служ­бу бе­зопас­ности Рос­сии — нас­ледни­цу Ко­мите­та гос­бе­зопас­ности. Вы­ходим на стан­ции мет­ро «Лу­бян­ка». Наз­ва­ние стан­ции зас­тавля­ет сод­рогнуть­ся: в со­ветс­кое вре­мя сло­во «Лу­бян­ка» бы­ло всем по­нят­ным си­нони­мом уч­режде­ния, от­ку­да лю­ди, по­пав­шие ту­да, уже не возв­ра­щались. Ог­ромный комп­лекс зда­ний в цент­ре Моск­вы. Ок­на за же­лез­ны­ми ре­шет­ка­ми по-преж­не­му зло­веще смот­рят на иду­щих ми­мо из чер­ной гра­нит­ной сте­ны. Вот, ка­жет­ся, та са­мая дверь, че­рез ко­торую ког­да-то вве­ли и ме­ня…

В при­ем­ной ФСБ я пи­шу за­яв­ле­ние: был арес­то­ван в 1949 го­ду, осуж­ден на 10 лет, ос­во­бож­ден в 1954, ре­аби­лити­рован, хо­чу поз­на­комить­ся со сво­им следс­твен­ным де­лом. При обыс­ке у ме­ня был изъ­ят мой лич­ный ар­хив — днев­ни­ки, пись­ма, расс­ка­зы, фо­тог­ра­фии — и я хо­тел бы по­лучить его, ес­ли он сох­ра­нил­ся. Я жи­ву в Авс­тра­лии, — пи­шу я даль­ше, — и про­шу удов­летво­рить мою прось­бу во вре­мя мо­его пре­быва­ния в Моск­ве: ед­ва ли я смо­гу при­ехать сю­да еще раз.

Че­рез две или три не­дели ме­ня по те­лефо­ну приг­ла­ша­ют в чи­таль­ный зал Цент­раль­но­го ар­хи­ва ФСБ.

Куз­нецкий мост. Где-то здесь бы­ло то мес­то, ку­да при­ходи­ли родс­твен­ни­ки, что­бы уз­нать о судь­бе арес­то­ван­ных. Обыч­ная дверь обыч­но­го ста­рого до­ма, лест­ни­ца, еще од­на дверь — же­лез­ная. Зво­нок. Дверь отк­ры­ва­ет­ся, за­ходим. Спра­ва дверь с над­писью «Со­вет ве­тера­нов». Ве­тера­нов че­го? Ор­га­нов КГБ? Пря­мо — чи­таль­ный зал. Прос­торная свет­лая ком­на­та, мно­го не­боль­ших сто­лов, каж­дый для од­но­го-двух по­сети­телей. На сте­нах — мир­ные пей­за­жи. По­пыт­ка как-то оче­лове­чить мес­то, где лю­ди встре­ча­ют­ся со сво­ей раз­би­той жизнью. Или с те­нями сво­их близ­ких. В уг­лу — книж­ный шкаф, на его пол­ках — толс­тые то­ма, из­данные мно­гочис­ленны­ми мест­ны­ми от­де­лени­ями об­щест­ва «Ме­мори­ал» по всей Рос­сии — «Кни­ги Па­мяти», — с ты­сяча­ми, сот­ня­ми ты­сяч имен. Все эти лю­ди — жерт­вы это­го са­мого уч­режде­ния, где мы сей­час на­ходим­ся.

В ком­на­те, кро­ме нас, еще од­на по­сети­тель­ни­ца, с пор­та­тив­ным компь­юте­ром и раск­ры­тыми пап­ка­ми на сто­ле.

И вот пе­редо мной кла­дут до­воль­но толс­тую се­рую пап­ку с над­писью: «Де­ло № 3023. По об­ви­нению Ка­бо Вла­дими­ра Ра­фа­ило­вича и Бре­гель Юрия Эно­хови­ча. На­чато 7 ок­тября 1949 г. Окон­че­но 6 ап­ре­ля 1950 г." Сак­раль­ных слов «Хра­нить веч­но», о ко­торых мы столь­ко чи­тали, нет.

Юрий Бре­гель — мой школь­ный друг; мы сох­ра­няли при­ятель­ские от­но­шения и в пос­ле­во­ен­ные го­ды.

Мож­но де­лать вы­пис­ки и да­же за­казать ко­пии — но не про­токо­лов доп­ро­сов. В пап­ку, од­на­ко, вкле­ено нес­коль­ко за­печа­тан­ных кон­вертов с ка­кими-то не­дос­тупны­ми нам до­кумен­та­ми: кон­верты отк­ры­вать нель­зя и что там на­ходит­ся — мы не зна­ем.

Кто же бы­ли эти два по­лити­чес­ких прес­тупни­ка, ко­торы­ми за­нима­лось столь важ­ное — мо­жет быть са­мое важ­ное в стра­не го­сударс­твен­ное уч­режде­ние? Кто бы­ли эти зло­деи, под­ры­вав­шие ус­тои го­сударс­твен­но­го строя? До вой­ны — школь­ни­ки, меч­тавшие о ка­кой-то не­яс­ной им са­мим по­лити­чес­кой де­ятель­нос­ти в да­леком, ту­ман­ном бу­дущем. На­ив­ные, пус­тые меч­ты под­рост­ков, не по­нима­ющих ми­ра, в ко­тором они жи­вут. Да и не толь­ко об этом они меч­та­ли — я, нап­ри­мер, мно­го пи­сал, хо­тел пос­вя­тить се­бя ли­тера­тур­но­му тру­ду. Пос­ле вой­ны — сту­ден­ты-ис­то­рики, всерь­ез ув­ле­чен­ные на­укой и го­товив­шие се­бя к на­уч­ной ра­боте. Ин­те­рес к по­лити­ке ог­ра­ничи­вал­ся раз­го­вора­ми с друзь­ями.

Нор­маль­ные под­рост­ки, нор­маль­ные мо­лодые лю­ди, не оду­рачен­ные про­паган­дой. Кри­тичес­ки мыс­ля­щие? Да, но я бы сде­лал уда­рение на сло­ве «мыс­ля­щие». По­тому что это и есть уме­ние мыс­лить са­мос­то­ятель­но, не­зави­симо. А вот это и бы­ло их глав­ным прес­тупле­ни­ем. В этой стра­не власть всег­да ви­дела в та­ких лю­дях сво­их вра­гов. Мы зас­лу­жили то, что по­лучи­ли.

Но ор­га­нам ма­ло бы­ло по­садить двух сту­ден­тов — им очень хо­телось по­казать, что им уда­лось ра­зоб­ла­чить це­лую сту­ден­ческую ор­га­низа­цию. И из на­шего де­ла хо­рошо вид­но, как из ни­чего фаб­ри­кова­лось неч­то, как стро­илось и раз­ва­лива­лось это де­ло.

Наш сле­дова­тель Од­ля­ниц­кий пы­тал­ся «соз­дать» ан­ти­советс­кую ор­га­низа­цию, сос­то­ящую из нес­коль­ких мо­их дру­зей, но в ито­ге ока­залось, что она сос­то­ит толь­ко из нас дво­их — ме­ня и Бре­геля. Наш при­ятель Сер­гей Хмель­ниц­кий, — как по­том вы­яс­ни­лось, сек­ретный сот­рудник ор­га­нов и про­вока­тор, — сог­ласно про­токо­лам следс­твия то­же был участ­ни­ком на­шей груп­пы, че­лове­ком «ан­ти­советс­ки наст­ро­ен­ным», но без вся­ких объ­яс­не­ний из на­шего де­ла вы­веден и к от­ветс­твен­ности не прив­ле­чен. Это не­объ­яс­ни­мое ис­чезно­вение из де­ла од­но­го из глав­ных участ­ни­ков «ан­ти­советс­кой груп­пы» по­ража­ет сво­им отк­ро­вен­ным ци­низ­мом.

Та­ково, впро­чем, и все на­ше де­ло. Сви­дете­лей в де­ле во­об­ще нет. Ве­щест­вен­ные до­каза­тель­ства — нес­коль­ко пи­сем Бре­геля ко мне, на­писан­ные во вре­мя вой­ны. Сле­дова­тель пы­тал­ся про­читать в них что-то меж­ду строк. Мы в сво­ей пе­репис­ке — ут­верж­да­ет­ся в следс­твен­ном де­ле — «в за­ву­али­рован­ной фор­ме» об­сужда­ли «план соз­да­ния ан­ти­советс­кой ор­га­низа­ции». А про­курор, ко­торый пе­рес­матри­вал мое де­ло в 1950-х го­дах, пи­шет, что из пи­сем во­об­ще «не яс­но, с ка­кой целью они хо­тели соз­дать груп­пу», и кста­ти на­поми­на­ет, что конс­пи­рато­ры бы­ли еще школь­ни­ками. Но это бы­ло уже пос­ле смер­ти Ста­лина, ког­да в соз­данном им мо­ноли­те по­яви­лись пер­вые тре­щины и на­чал­ся пе­рес­мотр дел по по­лити­чес­ким об­ви­нени­ям.

Нел­ла, моя од­но­курс­ни­ца, пи­сала мне во вре­мя ка­никул, что в кни­ге М. По­ли­евк­то­ва «Ни­колай I» она уви­дела ка­кие-то «не­ожи­дан­ные ана­логии» — с чем имен­но, она не на­писа­ла. Пись­мо бы­ло взя­то у ме­ня при обыс­ке и при­об­ще­но к де­лу, но, к счастью, все окон­чи­лось для нее бла­гопо­луч­но. Еще бы­ло най­де­но у ме­ня пись­мо Али­ка Оси­пова, дру­га до­во­ен­ных лет, на­писан­ное во вре­мя вой­ны — он жил тог­да с ма­терью в Си­бири, а я с ро­дите­лями на Ал­тае. Алик со­вето­вал мне со­вер­шить не­боль­шую по­езд­ку, пос­лу­шать, что го­ворят лю­ди. «Ты уви­дишь боль­шой кра­сивый мост, у ко­торо­го под­пи­лены сваи», — пи­сал он. В этом об­ра­зе сле­дова­тель ус­мотрел ка­кой-то на­мек. Но все обош­лось бла­гопо­луч­но и для Оси­пова.

Ког­да в на­чале 1943 го­да ме­ня приз­ва­ли в ар­мию, по до­роге из Ой­рот-Ту­ры в Томск мне, дей­стви­тель­но, приш­лось ус­лы­шать мно­го но­вого и не­ожи­дан­но­го. Я ус­лы­шал расс­ка­зы о пре­вос­ходс­тве гер­манс­кой ар­мии, за ко­торы­ми зву­чала ед­ва скры­ва­емая на­деж­да, что нем­цы одо­ле­ют Крас­ную ар­мию и со­ветс­кий строй рух­нет.

Следс­тви­ем вме­нялось мне в ви­ну и зна­комс­тво с «иност­ран­ны­ми раз­ведчи­ками» — Элен Пель­тье, до­черью фран­цузс­ко­го во­ен­но-морс­ко­го ат­та­ше, сту­дент­кой Мос­ковс­ко­го уни­вер­си­тета, и Пи­тером Кел­ли, бри­танс­ким дип­ло­матом; с обо­ими ме­ня поз­на­комил Хмель­ниц­кий. Обе встре­чи с Кел­ли про­ис­хо­дили в при­сутс­твии Хмель­ниц­ко­го и следс­твию бы­ло из­вест­но о них толь­ко с его слов. В зак­лю­чении про­куро­ра, про­веряв­ше­го мое де­ло, ска­зано, что од­на встре­ча име­ла мес­то «в квар­ти­ре у ис­точни­ка», без дру­гих сви­дете­лей. «Ис­точник» — это Хмель­ниц­кий. Он же, вы­пол­няя за­дание ор­га­нов, был ини­ци­ато­ром соз­да­ния ли­тера­тур­но­го круж­ка, хо­тя в следс­твен­ном де­ле это при­писы­ва­ет­ся мне. А Хмель­ниц­кий ос­та­вал­ся на сво­боде и про­дол­жал нуж­ную ор­га­нам ра­боту.

Лю­бая кол­лектив­ная твор­ческая де­ятель­ность, к ко­торой так свой­ствен­но стре­мить­ся мо­лодым лю­дям, ква­лифи­циру­ет­ся сле­дова­телем как «ан­ти­советс­кая», а по­пыт­ка — толь­ко по­пыт­ка — соз­дать ли­тера­тур­ный кру­жок наз­ва­на в про­токо­лах «ак­тивной вра­жес­кой ра­ботой».

Хмель­ниц­кий был глав­ным, ес­ли не единс­твен­ным ис­точни­ком нуж­ной следс­твию ин­форма­ции, и это подт­вер­жда­ет­ся ма­тери­ала­ми следс­твия — оно все опи­ра­ет­ся толь­ко на нее. Из уни­вер­си­тета пос­ту­пили све­дения, что ме­ня «об­сужда­ли» на ком­со­моль­ском соб­ра­нии за док­лад на фи­лософс­ком се­мина­ре в за­щиту ге­нети­ки и про­тив ака­деми­ка Лы­сен­ко и что мне был вы­несен стро­гий вы­говор за то, что на отк­ры­том сту­ден­ческом соб­ра­нии я за­щищал про­фес­со­ра Ру­бинш­тей­на, мо­его на­уч­но­го ру­ково­дите­ля, ко­торо­го вы­гоня­ли из уни­вер­си­тета как «кос­мо­поли­та».

Пы­тал­ся сле­дова­тель ис­поль­зо­вать как об­ви­нитель­ный ма­тери­ал и мои расс­ка­зы; один из них был еще до мо­его арес­та пе­репи­сан Хмель­ниц­ким от ру­ки и пе­редан ор­га­нам. Сог­ласно про­токо­лам следс­твия, в этих расс­ка­зах я «хо­тел по­казать, как один и тот же че­ловек, ге­рой всех расс­ка­зов, про­ходит путь ос­во­бож­де­ния от мерт­вых догм».

Уси­лия сле­дова­теля яв­но не да­вали же­ла­емо­го ре­зуль­та­та, и он да­же мою встре­чу с Юрой Бре­гелем в 1941 го­ду в Пер­ми, ку­да эва­ку­иро­валась его семья, пы­тал­ся изоб­ра­зить как на­мерен­ную встре­чу двух за­говор­щи­ков. В дей­стви­тель­нос­ти по­езд, ко­торый вез мою семью и дру­гих эва­ку­иро­ван­ных из Моск­вы на Ал­тай, прос­то шел че­рез Пермь. «За­говор­щи­кам» бы­ло в это вре­мя по шест­над­ца­ти лет.

«К кон­цу 1941 го­да мы, бу­дучи сем­надца­тилет­ни­ми юно­шами (сле­дова­тель при­бавил нам по го­ду — В.К.), да­ли друг дру­гу обе­щание пос­вя­тить свою жизнь борь­бе за де­мок­ра­тичес­кие сво­боды в СССР», — за­писа­но в про­токо­ле од­но­го из доп­ро­сов. Не на­поми­на­ет ли это клят­ву Гер­це­на и Ога­рева на Во­робь­евых го­рах?

К де­лу при­ложен акт о сож­же­нии всех изъ­ятых у ме­ня при обыс­ке бу­маг и до­кумен­тов, за иск­лю­чени­ем нес­коль­ких пи­сем. Сож­же­ны все мои днев­ни­ки; пер­вые тет­ра­ди — еще детс­кие: я на­чал вес­ти днев­ник в 1934 го­ду, в де­вяти­лет­нем воз­расте, и вел его до 1941 го­да. Сож­же­ны все мои детс­кие и от­ро­чес­кие ли­тера­тур­ные опы­ты — а я пи­сал их с та­ким вдох­но­вени­ем и чи­тал ве­чера­ми в ли­тера­тур­ной сту­дии До­ма пи­оне­ров. Из все­го на­писан­но­го мною в те го­ды сох­ра­нились толь­ко два расс­ка­за на ис­то­ричес­кие сю­жеты — бла­года­ря Ве­ре Ва­силь­ев­не Смир­но­вой, ру­ково­дитель­ни­це литс­ту­дии, ко­торая пе­реда­ла их на кон­курс и по­том сох­ра­няла у се­бя до мо­его возв­ра­щения из ла­геря.

А вот и та са­мая бу­маж­ка — «Ор­дер на про­из­водс­тво арес­та и обыс­ка», с пе­чатью Ми­нис­терс­тва го­сударс­твен­ной бе­зопас­ности, — опе­ратив­ник су­нул в ли­цо ее мне, ед­ва прос­нувше­муся, глу­хой ок­тябрь­ской ночью 1949 го­да.

Все это бы­ло тра­геди­ей — для нас, греш­ных, и для на­ших бед­ных ро­дите­лей. Они пе­ренес­ли ее, мо­жет быть, нам­но­го тя­желее, чем мы са­ми.

… И вот я на клад­би­ще, сре­ди бе­рез, пе­ред этим боль­шим се­рым кам­нем. Зи­ма. Жизнь сно­ва уно­сит ме­ня вдаль, и они сно­ва про­вожа­ют ме­ня в да­лекий путь — как тог­да, в тот бес­ко­неч­но да­лекий зим­ний день на Ал­тае. Я ухо­дил на вой­ну, и мы расс­та­вались на­дол­го. Сколь­ко, и ка­кие ис­пы­тания нам предс­то­яли, мы еще не зна­ли. Не зна­ли, что во мно­гих бу­ду ви­новат я сам. Мы шли вмес­те, все даль­ше от го­рода, и на­конец они ос­та­нови­лись, а са­ни уво­зили ме­ня вдаль, и я дол­го еще ви­дел, как они сто­ят ря­дом в сте­пи и смот­рят мне вслед.

Ав­густ 2007

Кан­берра