Австралийская мозаика

Тюрь­ма, тюрь­ма…
Кре­пость ти­ранов.
Твер­ды­ня зем­ных вла­дык.
Дом за­душен­ных ры­даний.
Мо­гила для жи­вых.
Ть­ма, го­ре, яма и пет­ля.
Твой ка­мень ис­то­чен сле­зою, сте­ны за­коп­че­ны тос­кою.
Не­поко­леби­мая, как ту­пость, ты плы­вёшь из ве­ка в век.
За­кон­ни­ки об­лепля­ют те­бя, как вши: они со­сут твою
кровь и гной.
Тень твоя оди­нако­во обе­зоб­ра­жива­ет лик царств
и рес­публик.
Ве­тер об­хо­дит те­бя сто­роною, пти­ца не вь­ёт гнез­да
на тво­их баш­нях.
Пре­быва­ешь гнус­ная, в гнус­ности сво­ей, прик­рыв
пыль­ные за­па­ути­нен­ные гла­за убий­цы.
Ког­да над ми­ром заг­ре­мят гро­зы и взовь­ют­ся на­ши
ли­ку­ющие зна­мена —
на те­бя, тюрь­ма, бу­дет об­ру­шен наш ярост­ный вой
и пер­вый сок­ру­ша­ющий удар!

Ар­тем Ве­селый. Тюрь­ма

«В эту ночь — 28 ок­тября 1937 го­да — был ка­кой-то не­обык­но­вен­но гус­той ту­ман, ко­торо­го не за­пом­нят мос­ковс­кие ста­рожи­лы. При­ос­та­нови­лось трам­вай­ное и ав­то­бус­ное дви­жение, ма­шины стал­ки­вались, нес­мотря на ос­ле­питель­ный огонь сво­их фар. Пе­шехо­ды шли, вы­тянув ру­ки как сле­пые», — пи­сала моя ба­буш­ка, Люд­ми­ла Иоси­фов­на Бо­рисе­вич, о той но­чи, ког­да приш­ли за ее му­жем — пи­сате­лем Ар­те­мом Ве­селым. Это я про­чита­ла уже пос­ле ее смер­ти. Мне о 1937 го­де она так и не расс­ка­зала. Моя ма­ма Вол­га Ве­селая вы­рос­ла в дет­до­ме в Го­род­це. Они ни­ког­да не вер­ну­лись в преж­нюю жизнь, в Моск­ву и в Пе­редел­ки­но. Я при пер­вой воз­можнос­ти уеха­ла в Авс­тра­лию, но ГУ­ЛАГ во­шел в мою жизнь уже здесь.

На пер­вый взгляд мир Авс­тра­лии — яр­кий, жар­кий, эк­зо­тич­ный — ка­жет­ся, ни­чего не свя­зыва­ет с ми­ром ГУ­ЛАГа — се­рым, хо­лод­ным, мрач­ным — од­на­ко Авс­тра­лия про­низа­ла ме­тафи­зичес­кое прост­ранс­тво ГУ­ЛАГа са­мым при­чуд­ли­вым об­ра­зом.

В 1935 го­ду Па­вел Фло­ренс­кий, ре­лиги­оз­ный фи­лософ, зак­лю­чен­ный в Со­ловец­ком ла­гере, стал расс­ка­зывать уди­витель­ные ис­то­рии о да­лекой Авс­тра­лии в пись­мах сво­им де­тям — по полс­тра­нич­ки каж­до­му. «До­рогая Ти­ка, Ми­ку я пи­сал о пу­тешест­вии из Авс­тра­лии. А те­бе на­пишу о са­мой Авс­тра­лии. Уже лет 30 то­му на­зад это бы­ла са­мая куль­тур­ная из стран, ви­ден­ных мо­им зна­комым, а ви­дел он весь свет, кро­ме Аф­ри­ки… Ту­зем­цев поч­ти не ос­та­лось: за 1 ½ го­да зна­комый ви­дел 3–4 че­лове­ка… Они очень урод­ли­вы, с вы­да­ющи­мися ску­лами, прип­люсну­тым но­сом, чер­ные как ка­мен­ный уголь…». И так из пись­ма в пись­мо, по­ка его не расс­тре­ляли в 1937. Со­камер­ни­ком, расс­ка­зывав­шим Фло­ренс­ко­му об Авс­тра­лии, был, ве­ро­ят­но, Ев­ге­ний Гед­лин, ко­торый ког­да-то ис­хо­дил эту стра­ну со скат­кой за пле­чами.

В 1952 го­ду Вла­димир Ка­бо, сту­дент МГУ, от­бы­вав­ший 10-лет­ний срок в Кар­го­поль­ла­ге, по­лучил но­вую кни­гу из Моск­вы — Эль­кин «Авс­тра­лий­ские або­риге­ны». Чи­тая ее во вре­мя ноч­ной ра­боты в пла­новой час­ти, он ре­шил, что ес­ли ког­да-ни­будь вый­дет из ла­геря, то пос­вя­тит свою жизнь изу­чению ду­хов­ной куль­ту­ры або­риге­нов. Пять­де­сят лет спус­тя, в Авс­тра­лии, выш­ла его кни­га «Ванд­жи­на и ико­на: ис­кусс­тво авс­тра­лий­ских або­риге­нов и русс­кая ико­нопись». Вдох­но­вили его на­писать это исс­ле­дова­ние ра­боты Фло­ренс­ко­го, сох­ра­нен­ные его деть­ми.

На­вер­но это и есть пнев­ма­тос­фе­ра Фло­ренс­ко­го, сфе­ра ду­ха, ок­ру­жа­ющая Зем­лю, не­подв­лас­тная пог­ра­нич­ным кор­до­нам. И по боль­шо­му сче­ту сов­сем не важ­но, ка­кую нить взять и сле­довать за ней, все они где-то со­еди­нят­ся. И ес­ли я не мо­гу расс­ка­зать о том, как 1937 год про­катил­ся по мо­ей семье, я отп­рав­люсь по до­рогам, ко­торые при­вели мо­их ге­ро­ев из Авс­тра­лии в ГУ­ЛАГ.

Сколь­ко их бы­ло, по­ка точ­но не из­вест­но — де­сят­ки, воз­можно сот­ни. По ме­ре то­го, как «Ме­мори­ал» изв­ле­ка­ет из не­бытия все но­вые и но­вые ты­сячи имен реп­ресси­рован­ных, рас­тет и авс­тра­лий­ское на­селе­ние ГУ­ЛАГа. На­до, ко­неч­но, ого­ворить­ся, что сло­во ГУ­ЛАГ я ис­поль­зую здесь как по­нятие со­бира­тель­ное, сим­во­личес­кое, как си­ноним ма­шины реп­рессий, ведь мно­гие из «авс­тра­лий­цев» бы­ли расс­тре­ляны вско­ре пос­ле арес­та, не дой­дя до ла­геря.

Бу­меран­ги над Сер­га­чом

До­рога на­тура­лис­та Алек­санд­ра Ле­они­дови­ча Ящен­ко прош­ла по пус­ты­ням Цент­раль­ной Авс­тра­лии — там, око­ло озе­ра Эйр, в 1903 го­ду он хо­дил на охо­ту с або­риге­нами из пле­мени ди­ери, учил­ся до­бывать во­ду из кор­ней рас­те­ний, раз­во­дить огонь тре­ни­ем де­ревян­ных па­лочек. В 1955 го­ду, ког­да имя его бы­ло со­вер­шенно за­быто, Вла­димир Ка­бо, вый­дя из ла­геря, выб­рал в ка­чест­ве те­мы дип­ломной ра­боты опи­сание его уни­каль­ной эт­ногра­фичес­кой кол­лекции в Му­зее ант­ро­поло­гии и эт­ногра­фии. В Гор­ках, под Моск­вой, он ра­зыс­кал дочь пу­тешест­вен­ни­ка, Ве­ру Алек­санд­ров­ну Ни­кифо­рову, сох­ра­нив­шую ру­копись от­ца о пу­тешест­вии по Авс­тра­лии. Эта встре­ча по­ложи­ла на­чало возв­ра­щению на­уч­но­го нас­ле­дия А. Л. Ящен­ко из заб­ве­ния.

Но вся прав­да о тра­гедии семьи Ящен­ко ста­ла из­вест­на толь­ко сей­час, бла­года­ря све­дени­ям, соб­ранным его прав­нучкой Ма­ри­ей Алек­санд­ров­ной Ящен­ко и кра­еве­дом из Сер­га­ча Вик­то­ром Ба­лан­ди­ным. Пос­ле ре­волю­ции А. Л. Ящен­ко, ав­тор мно­гочис­ленных ра­бот, блес­тя­щий уче­ный, ко­торый мог бы стать гор­достью лю­бого заг­ра­нич­но­го уни­вер­си­тета, пред­по­чел ос­тать­ся в Рос­сии. Он стал сель­ским учи­телем, по­селив­шись в заш­татном Сер­га­че в Горь­ковс­кой об­ласти и от­ве­дя по­лови­ну сво­его до­ма под му­зей. Но и здесь его наш­ли. Его арес­то­вали в но­яб­ре 1937 г. и расс­тре­ляли в Горь­ком в ян­ва­ре 1938 г. Не­задол­го до это­го был арес­то­ван его сын Ле­онид, по­гиб­ший в ла­гере, в бух­те На­га­ево, и муж до­чери В. А. Ни­кифо­ровой.

Это бы­ло не толь­ко унич­то­жение уче­ного и его семьи, но и унич­то­жение его эт­ногра­фичес­кой кол­лекции, выб­ро­шен­ной сот­рудни­ками НКВД в ов­раг за му­зе­ем. «Пос­ле его арес­та бу­меран­ги еще дол­го ле­тали по Сер­га­чу, — пи­шет М. А. Ящен­ко, — до­ма у не­го был му­зей и ко­лос­саль­ная биб­ли­оте­ка. Кни­ги жгли, бес­ценные кни­ги, его кни­гами два дня то­пили го­родс­кую ба­ню, а часть спа­лили в кост­ре…». Чу­дом спа­сен­ный днев­ник уче­ного не­дав­но был пе­реве­ден на анг­лий­ский в Авс­тра­лии, те­перь его чи­та­ют вну­ки або­риге­нов, у ко­торых он по­бывал.

Спи­сок реп­ресси­рован­ных пу­тешест­вен­ни­ков, по­бывав­ших в Авс­тра­лии, мож­но мно­жить и даль­ше. Алек­сандр Усов — пи­сатель-на­тура­лист, со­ци­ал-де­мок­рат и те­ософ — по­кинул Рос­сию пос­ле ре­волю­ции 1905 го­да; он при­нимал учас­тие в ра­боте пар­тий­ной шко­лы на Кап­ри, где встре­чал­ся с Горь­ким, Ле­ниным, Пле­хано­вым и Лу­начарс­ким. В 1912 го­ду он отп­ра­вил­ся в Авс­тра­лию. К то­му вре­мени он уже ув­лекся те­осо­фи­ей и его расс­ка­зы о жи­вот­ных и пти­цах Авс­тра­лии — это в дей­стви­тель­нос­ти расс­ка­зы о лю­дях, о людс­ких ду­шах. Пи­сал он под псев­до­нимом Чег­лок — это наз­ва­ние зор­ко­го степ­но­го яст­ре­ба. Вер­нувшись в Рос­сию пос­ле ре­волю­ции, Усов по­селил­ся в Ла­заревс­ком око­ло Со­чи, где пост­ро­ил «Дом Солн­ца» — те­ософс­кий аш­рам. Здесь он и пи­сал свои кни­ги об Авс­тра­лии. Пер­вый раз его арес­то­вали в 1930 го­ду по де­лу анар­хистов-мис­ти­ков, вто­рой раз — в 1938 го­ду и тог­да же выс­ла­ли на се­вер. Ожи­дая но­вый арест Усов од­нажды ушел с по­селе­ния и умер где-то в ле­сах — сво­бод­ным как и жил.

…Пос­ле мо­его выс­тупле­ния в биб­ли­оте­ке фон­да «Русс­кое за­рубежье» в фев­ра­ле это­го го­да с расс­ка­зом о ран­ней русс­кой эмиг­ра­ции ко мне по­дошел один из слу­шате­лей и спро­сил: «Зна­ете ли вы об Алек­санд­ре Усо­ве?». «Чег­лок!» — воск­лик­ну­ла я. Это был Алек­сандр Кол­мо­горов, ис­то­рик из Со­чи, со­бира­ющий ма­тери­алы о сво­ем не­ор­ди­нар­ном зем­ля­ке. Ока­залось, что он зна­ет его вну­ков — их зо­вут Ал­ци­она и Ард­жу­на. На­де­юсь, что нам вмес­те удаст­ся расс­ка­зать уди­витель­ную ис­то­рию Чег­ло­ка.

К Алек­санд­ру Пет­ро­вичу Не­ча­еву, ос­но­вате­лю экс­пе­римен­таль­ной пе­даго­гичес­кой пси­холо­гии, судь­ба бы­ла бо­лее ми­лос­ти­ва. Он по­бывал в Авс­тра­лии в 1914 го­ду и был так впе­чат­лен ус­пе­хами мо­лодой де­мок­ра­тии, что возв­ра­тив­шись в пред­ре­волю­ци­он­ную Рос­сию выс­ту­пал с лек­ци­ями «В сво­бод­ной Авс­тра­лии» от Са­мары до Во­лог­ды и Пе­тер­бурга. Как и Ящен­ко, он не по­кинул Рос­сию, став од­ним из ос­но­вате­лей Са­марс­ко­го уни­вер­си­тета. В се­реди­не 1930-х он был арес­то­ван и выс­лан в Се­мипа­латинск.

В 1930-е го­ды бы­ли реп­ресси­рова­ны и эт­ногра­фы, за­нимав­ши­еся авс­тра­лий­ски­ми або­риге­нами — П. Ф. Пре­об­ра­женс­кий, А. М. Зо­лота­рев, Б. Э. Пет­ри, но это те­ма от­дель­но­го исс­ле­дова­ния.

По до­линам и по взгорь­ям

Пер­вые авс­тра­лий­ские ре­эмиг­ранты по­яви­лись в Рос­сии вско­ре пос­ле фев­раль­ской ре­волю­ции. Вре­мен­ное пра­витель­ство вы­дало сот­ням по­лити­чес­ких эмиг­рантов бесп­лат­ные би­леты для возв­ра­щения на ро­дину. Бы­ли сре­ди них по­лити­ки всех мас­тей, бы­ло мно­го и иде­алис­тов. Анар­хист Иван Дмит­ри­евич Аб­ламс­кий по­пал в Авс­тра­лию в 1912 го­ду. До это­го он по­бывал в ссыл­ке, про­вел пол­то­ра го­да в Хар­бинс­кой тюрь­ме, был при­гово­рен к де­вяти го­дам ка­тор­ги и бе­жал по до­роге из су­да на ка­тор­гу. В Авс­тра­лии он жил в Сид­нее, ра­ботал пе­реп­летчи­ком книг, на­тура­лизо­вал­ся. Вер­нувшись на ро­дину пос­ле фев­раль­ской ре­волю­ции, он всту­пил во вла­дивос­токс­кую груп­пу анар­хо-син­ди­калис­тов, ра­ботая в ва­гонос­бо­роч­ных мас­терс­ких, пос­ле ок­тябрь­ской ре­волю­ции был чле­ном Вла­дивос­токс­ко­го Со­вета ра­бочих и кресть­янс­ких де­пута­тов. В но­яб­ре 1921 г. в Бла­гове­щенс­ке его арес­то­вали за анар­хи­чес­кие убеж­де­ния, но в 1922 г. он был ос­во­бож­ден, всту­пил в об­щест­во по­лит­ка­тор­жан и в 1924 г. стал за­веду­ющим из­да­тель­ской сек­ци­ей Про­фин­терна. В 1930-е го­ды Аб­ламс­кий жил в Моск­ве на Ни­китс­кой ули­це, ра­ботая ху­дож­ни­ком-офор­ми­телем в му­зее «Ка­тор­га и ссыл­ка». В 1938 го­ду он был сно­ва арес­то­ван, об­ви­нен в при­над­лежнос­ти к не­легаль­ной конт­рре­волю­ци­он­ной эсе­ровс­кой ор­га­низа­ции и расс­тре­лян на Бу­товс­ком по­лиго­не.

Эсер Бо­рис Ев­се­евич Сквирс­кий по­пал в Брис­бен в 1913 го­ду, ве­ро­ят­но пос­ле по­бега из ссыл­ки, здесь он ак­тивно вклю­чил­ся в де­ятель­ность Со­юза рос­сий­ских эмиг­рантов и из­да­ние русс­кой га­зеты. Пос­ле фев­раль­ской ре­волю­ции он вер­нулся на Даль­ний Вос­ток и по­бывал в ру­ках Кол­ча­ка. Пос­ле ус­та­нов­ле­ния со­ветс­кой влас­ти он всту­пил в ком­партию и сде­лал ус­пешную дип­ло­мати­чес­кую карь­еру: в 1920 го­ду он был то­вари­щем ми­нист­ра иност­ран­ных дел Даль­не­вос­точной рес­публи­ки, а за­тем был нап­равлен на пост со­вет­ни­ка полп­редс­тва СССР в США, за­тем был полп­ре­дом СССР в Аф­га­нис­та­не. В 1938 го­ду он был отоз­ван на ро­дину, вмес­те в груп­пой вы­соко­пос­тавлен­ных лиц об­ви­нен в учас­тии в пра­вот­роцкист­ской ор­га­низа­ции и расс­тре­лян в 1941 го­ду.

Яр­кой лич­ностью сре­ди них был Алек­сандр Ми­хай­ло­вич Зу­зен­ко — мо­ряк, руб­щик са­хар­но­го трост­ни­ка, жур­на­лист, ре­волю­ци­онер, пы­тав­ший­ся раз­жечь ми­ровую ре­волю­цию. Он по­кинул Авс­тра­лию в 1919 го­ду за счет анг­лий­ско­го ко­роля — его де­пор­ти­рова­ли за то, что он во вре­мя де­монс­тра­ции в Брис­бе­не под­нял крас­ный флаг. Вслед за ним выс­ла­ли и его юную бе­ремен­ную же­ну, Це­цилию. В Тур­ции они вос­со­еди­нились и, в ха­осе граж­данс­кой вой­ны, проб­ра­лись в Одес­су с но­ворож­денной до­черью Ксе­ни­ей. Де­монс­тра­ция с крас­ным фла­гом по ули­цам Брис­бе­на име­ла про­дол­же­ние — ло­яль­ные авс­тра­лий­цы в от­мест­ку разг­ро­мили русс­кий квар­тал Брис­бе­на, эти со­бытия вош­ли в авс­тра­лий­скую ис­то­рию под наз­ва­ни­ем «Бун­ты крас­но­го фла­га». Все пе­рипе­тии этих дней де­таль­но опи­саны в ар­хивных до­кумен­тах и дав­но прив­ле­кали авс­тра­лий­ских ис­то­риков. В 1990 го­ду ас­пи­рант Эрик Фрид при­ехал в Рос­сию, ра­зыс­кал там Це­цилию, вдо­ву ле­ген­дарно­го Зу­зен­ко. Да, они ве­рили в иде­алы ре­волю­ции. Сог­ласно се­мей­но­му пре­данию, ког­да они с ма­лень­кой до­черью по­яви­лись на конг­рес­се Ко­мин­терна, Ле­нин взял Ксе­нию на ру­ки, воск­лик­нув: «Вот кто уви­дит пло­ды на­шей ре­волю­ции!» В ап­ре­ле 1938 го­да Алек­санд­ра Зу­зен­ко арес­то­вали, и 4 ме­сяца спус­тя — расс­тре­ляли, об­ви­нив в шпи­она­же.

Ви­зит Эри­ка был, ве­ро­ят­но, пер­вым кон­тактом этой семьи с иност­ран­ца­ми. Сна­чала во вре­мя ин­тервью Це­цилия очень сдер­жанна: «Уже прош­ло так мно­го лет. Я уже за­была. Уже Алек­санд­ра Зу­зен­ко нет 52 го­да». По­том она вспо­мина­ет его пос­ледние сло­ва: «Я не удив­люсь, он ска­зал, что мы прос­немся од­нажды ут­ром, а у нас бу­дут раз­ве­вать­ся фа­шист­ские фла­ги. Это же фа­шизм, го­ворит, что у нас про­ис­хо­дит. А че­рез нес­коль­ко дней он ут­ром по­шел на ра­боту и не вер­нулся. Его по до­роге взя­ли». А по­том вос­по­мина­ния хлы­нули по­током… Ин­тервью за­кон­че­но, но ка­мера про­дол­жа­ет ра­ботать и за­писы­ва­ет пос­ледние сло­ва Це­цилии: «Эрик, зна­ете по­чему я так сме­ло го­ворю, по­чему я так вам все расс­ка­зала? По­тому, что я без ног… Они уже ни­чего не сде­ла­ют со мной! Без ног, ку­да ме­ня». Че­рез нес­коль­ко ме­сяцев она умер­ла. В этом ин­тервью глав­ное не фак­ты, а па­мять о том стра­хе, ко­торый ге­нети­чес­ки въ­ел­ся в соз­на­ние со­ветс­ких лю­дей. Ис­то­рия ре­волю­ци­оне­ра Зу­зен­ко, унич­то­жен­но­го «сво­ими», Рос­сии сей­час не нуж­на, а авс­тра­лий­цы о нем не за­быва­ют — ис­то­рик Ке­вин Уиндл ра­бота­ет над кни­гой о Зу­зен­ко, а Ксе­ния Зу­зен­ко в этом го­ду при­ез­жа­ет в Авс­тра­лию, что­бы по­сетить мес­та, где прош­ла бо­евая юность ее ро­дите­лей.

Свои до­лины и взгорья бы­ли и у анар­хо-ком­му­нис­та Сер­гея Яков­ле­вича Алы­мова, став­ше­го по­пуляр­ным со­ветс­ким по­этом-пе­сен­ни­ком. О сво­ей преж­ней жиз­ни Алы­мов мол­чал. На­чалась она в 1911 го­ду, ког­да он бе­жал с си­бирс­кой ка­тор­ги в Авс­тра­лию. «Был груз­чи­ком, зем­ле­копом, ле­сору­бом, ра­ботал на ско­тобой­нях, ры­бачил, ре­зал са­хар­ный трост­ник, за­нимал­ся ар­хи­тек­ту­рой и сот­рудни­чал в русс­кой и авс­тра­лий­ской прес­се, пе­чатая сти­хи, расс­ка­зы, статьи на русс­ком и анг­лий­ском язы­ке», — пи­сал он в ав­то­би­ог­ра­фии (ци­тиру­ет­ся по очер­ку Т. Жа­ворон­ко­вой). Его изыс­канная по­эзия — «…И без­на­дежен наш рос­кошный плен», — разб­ро­сан­ная под псев­до­нима­ми на стра­ницах русс­ких га­зет, из­да­вав­шихся в Авс­тра­лии, еще ждет сво­его отк­ры­тия. В 1917 го­ду он отп­ра­вил­ся на ро­дину, но за­дер­жался на 9 лет в Хар­би­не, где выш­ли три сбор­ни­ка его фу­турис­ти­чес­ких и де­кадент­ских сти­хов. В 1926 го­ду он вер­нулся в Со­ветс­кий Со­юз и вско­ре был арес­то­ван и пос­лан на стро­итель­ство Бе­ломор­ка­нала. Там с ним столк­ну­лась груп­па со­ветс­ких пи­сате­лей, нап­равлен­ная ту­да в 1933 го­ду Мак­си­мом Горь­ким для зна­комс­тва с ус­пе­хами пе­ревос­пи­тания зак­лю­чен­ных. И Алы­мов дей­стви­тель­но пе­ревос­пи­тал­ся. Те­перь вмес­то эмиг­рант­ских га­зет он сот­рудни­чал в ла­гер­ном из­да­нии «Пе­реков­ка» и зас­лу­жил дос­рочное ос­во­бож­де­ние. Вско­ре вся стра­на за­пела его пес­ни — от ли­ричес­ких «Ва­ся-Ва­силек» и «Хо­роши в са­ду вес­ной цве­точ­ки» до пат­ри­оти­чес­ких, в том чис­ле од­ной из са­мых по­пуляр­ных пе­сен о граж­данс­кой вой­не «По до­линам и по взгорь­ям». Сло­ва этой пес­ни на­писал Петр Пар­фе­нов, си­дев­ший в ла­гере, а при­писа­ли ее Алы­мову, ко­торый ее ли­тера­тур­но об­ра­ботал (не про­падать же пес­не!). Из Авс­тра­лии в ГУ­ЛАГ и на вер­ши­ну сла­вы — был и та­кой путь.

«Сне­га, чер­но­го хле­ба и кис­лой ка­пус­ты»

Са­мую мас­со­вую груп­пу сре­ди «авс­тра­лий­цев» в ГУ­ЛАГе сос­та­вили кресть­яне и ра­бочие, по­тянув­ши­еся на ро­дину пос­ле окон­ча­ния граж­данс­кой вой­ны че­рез даль­не­вос­точные пор­ты. По пред­ва­ритель­ной оцен­ке не ме­нее тре­ти русс­ких, ук­ра­ин­цев и бе­лору­сов по­кину­ли в то вре­мя Авс­тра­лию. Хо­рошая те­ма бы­ла бы для за­пис­ных со­ветс­ких про­паган­дистов, вот толь­ко ред­ко у нее бы­вал счаст­ли­вый ко­нец, так как мно­гие из них окан­чи­вали свой путь в ГУ­ЛАГе. И все-та­ки — по­чему они возв­ра­щались? Ведь Авс­тра­лия в то вре­мя сла­вилась как рай для ра­бочих, как го­сударс­тво с са­мой спра­вед­ли­вой со­ци­аль­ной сис­те­мой. Де­ло в том, что это бы­ли не нас­то­ящие им­мигран­ты-по­селен­цы, а лю­ди, при­ехав­шие в Авс­тра­лию на за­работ­ки — пе­ред пер­вой ми­ровой вой­ной из Рос­сии вы­ез­жа­ли на за­работ­ки в Аме­рику, на Га­вайи, в Авс­тра­лию, Но­вую Зе­лан­дию мил­ли­оны русс­ких. Мно­гие из них так и не при­жились, а пос­ле ок­тябрь­ско­го пе­рево­рота и «Бун­тов крас­но­го фла­га» от­но­шение ко всем русс­ким в Авс­тра­лии ста­ло по­доз­ри­тель­ным, им не да­вали ра­боту, да и тос­ка по ро­дине бы­ла, прав­да, без пат­ри­оти­чес­кой ри­тори­ки. Али­са Че­ховс­кая, ро­див­ша­яся в Авс­тра­лии и вы­везен­ная в Рос­сию ре­бен­ком, вспо­мина­ет: «Я ма­му как-то спро­сила, ког­да бы­ла уже взрос­лая: „Ма­ма, че­го те­бе не хва­тало в Авс­тра­лии?“ Она го­ворит, иро­ничес­ки ко­неч­но: „Сне­га, чер­но­го хле­ба и кис­лой ка­пус­ты“».

Груп­па та­ких кресть­ян-ре­эмиг­рантов в 1924 го­ду вы­еха­ла в Рос­сию из Кэрн­са, ко­торый тог­да не был ны­неш­ним фе­шене­бель­ным ку­рор­том. Фе­дор Бас­ка­ков, возг­лав­лявший эту груп­пу, де­сять лет про­рабо­тал в ок­рест­нос­тях Кэрн­са на из­ну­ритель­ной руб­ке са­хар­но­го трост­ни­ка и в шах­тах.

Ед­ва доб­равшись до Рос­сии, нес­коль­ко чле­нов груп­пы, нап­ри­мер, семья Ма­рии и Евс­та­фия Пи­липен­ко с шестью деть­ми, по­пыта­лись вер­нуть­ся в Авс­тра­лию, но бы­ло уже позд­но. Они отп­ра­вились в Кир­са­нов, в ком­му­ну име­ни Ле­нина на бе­регах ре­ки Иры. Им по­вез­ло — это бы­ла об­разцо­вая ком­му­на, в ко­торой соб­ра­лись мно­гие ре­эмиг­ранты и иност­ран­цы. На русс­кие прос­то­ры они при­вез­ли свой заг­ра­нич­ный опыт и тех­ни­ку, и ком­му­на проц­ве­тала. Сю­да во­зили на экс­кур­сии иност­ран­цев, в том чис­ле Бер­нарда Шоу. В 1937 го­ду на­чались арес­ты ком­му­наров, арес­то­вали и Фе­дора Мит­ро­фано­вича Бас­ка­кова с фор­му­лиров­кой «пос­ле­дыш вра­гов на­рода». В 1939 го­ду его ос­во­боди­ли, но о том, что про­изош­ло в зас­тенках КГБ, он ни­ког­да не го­ворил. У его сы­на Га­рибаль­ди сох­ра­нилась лишь од­на ре­лик­вия из прош­ло­го — би­лет чле­на авс­тра­лий­ской ком­партии, вы­дан­ный Фе­дору в 1924 го­ду.

Я расс­мат­ри­ваю фо­тог­ра­фии по­сел­ка ком­му­наров, сде­лан­ные вну­ками Бас­ка­кова — доб­ротные дву­хэтаж­ные до­ма, ста­рая тех­ни­ка, стен­ды му­зея. Там нет од­но­го — иде­алис­тов по­коле­ния их де­да… Они уш­ли нав­сегда.

Осо­бен­но тра­гич­ной бы­ла судь­ба де­тей, ро­див­шихся в Авс­тра­лии и за­кон­чивших свой путь в ГУ­ЛАГе; фор­маль­но они уже бы­ли авс­тра­лий­ски­ми граж­да­нами. Тать­яна Че­ховс­кая, вдо­ва с че­тырь­мя деть­ми, при­еха­ла на Даль­ний Вос­ток из Брис­бе­на в 1923 го­ду на­вес­тить ро­дите­лей, но об­ратно вы­ехать не смог­ла. Авс­тра­лий­ское прош­лое их семьи сыг­ра­ло свою роль — в 1938 го­ду ее стар­ший сын Эду­ард был арес­то­ван и про­пал. Сест­ра Эду­ар­да Али­са смог­ла вер­нуть­ся в Авс­тра­лию толь­ко в 1980 го­ду, пос­ле дол­гой борь­бы. Уже здесь, с по­мощью авс­тра­лий­ских влас­тей, она уз­на­ла, что брат ее был расс­тре­лян че­рез пять ме­сяцев пос­ле арес­та. Ее вос­по­мина­ния «У вре­мени в пле­ну» бы­ли опуб­ли­кова­ны в «Авс­тра­лий­ской мо­за­ике».

Но бы­ли и счаст­ли­вые иск­лю­чения. Ва­силий Греш­нер, сын на­чаль­ни­ка ни­жего­родс­ко­го ох­ранно­го от­де­ления, уби­того эсе­рами в 1904 го­ду, по­пал в Авс­тра­лию мо­ряком, авс­тра­лий­ским ге­ро­ем вер­нулся с фрон­тов пер­вой ми­ровой, с кон­ца 1920-х прок­ла­дывал элект­ри­чест­во на Но­вой Гви­нее, а в 1932 го­ду отп­ра­вил­ся в Рос­сию, что­бы по­видать мать и род­ных. «Друзья счи­тали ме­ня су­мас­шедшим, — пи­шет он, — они го­вори­ли, что да­же мой иност­ран­ный пас­порт не спа­сет ме­ня, ес­ли ор­га­ны доз­на­ют­ся, кем был мой отец». За­вер­бо­вав­шись как спе­ци­алист-тех­ник на но­вое зо­лотоп­ро­мыш­ленное предп­ри­ятие под Се­мипа­латинс­ком, он, в кон­це кон­цов, был арес­то­ван. Опи­сание пси­холо­гичес­ко­го по­един­ка Греш­не­ра с его сле­дова­телем при­над­ле­жит к са­мым силь­ным стра­ницам его вос­по­мина­ний. Не зная, что из­вест­но сле­дова­телю, Греш­нер вы­дал сво­его от­ца за во­ен­но­го вра­ча, так и не ска­зав прав­ды. А ОГ­ПУ ве­ло с ним свою иг­ру — не­ожи­дан­но его вы­пус­ти­ли и нап­ра­вили ра­ботать на мест­ный мя­сопе­рера­баты­ва­ющий ком­би­нат, на­де­ясь, что он бу­дет ра­ботать на ор­га­ны. Во вре­мя оче­ред­но­го по­сеще­ния Се­мипа­латинс­ко­го ОГ­ПУ Греш­нер натк­нул­ся там на сво­его но­вого «дру­га», то­вари­ща С., ко­торый за­менял вре­мен­но от­сутс­тву­ющее на­чаль­ство. Он по­сове­товал Греш­не­ру «не­мед­ленно бе­жать от­сю­да и ни­ког­да не за­бывать о сво­ем русс­ком опы­те; он так­же пре­дос­те­рег ме­ня, что­бы я ни­ког­да не расс­ка­зывал о том, что со мной слу­чилось и что я уви­дел в Рос­сии, ес­ли я не хо­чу пов­ре­дить мо­им род­ным в Моск­ве». Го­ды спус­тя, за­писы­вая свои вос­по­мина­ния в Мель­бур­не, в сво­ем при­город­ном до­мике, Греш­нер так и не ре­шил­ся ука­зать пол­ные име­на лю­дей, встре­чен­ных им в Со­ветс­ком Со­юзе, ру­ка Моск­вы мог­ла дос­тать его и тут.

В сход­ный пе­реп­лет по­пал и Гри­горий Ши­лов. В 1929 го­ду, ког­да он въ­ехал в СССР, ОГ­ПУ кон­фиско­вало у не­го бри­танс­кий пас­порт, объ­явив ему, что для них он — со­ветс­кий граж­да­нин. Он триж­ды пы­тал­ся пе­рей­ти гра­ницу, был арес­то­ван и пос­лан на Бе­ломор­ка­нал, а ОГ­ПУ в это вре­мя пы­талось зас­та­вить его «по­дарить» 1100 фун­тов стер­лингов, ле­жав­ших на его бан­ковс­кой книж­ке, со­ветс­ко­му го­сударс­тву. Та­кая круп­ная сум­ма за­ин­те­ресо­вала авс­тра­лий­ские влас­ти и они — ред­кий слу­чай — по­пыта­лись по­мочь ему. Че­тыре го­да спус­тя он смог на­конец-то выр­вать­ся на сво­боду.

Ко­ала в ста­линс­кой Моск­ве

О Ко­рал Ми­тяни­ной, «нас­то­ящей» авс­тра­лий­ке в ГУ­ЛАГе, я про­чита­ла лет двад­цать на­зад в сбор­ни­ке «Дод­несь тя­готе­ет», в вос­по­мина­ни­ях Ве­ры Шульц, встре­тив­шей ее в 1938 го­ду в Та­ганс­кой тюрь­ме: «Мое вни­мание прив­лекла маль­чи­шес­кая фи­гура свет­ло­воло­сой мо­лодой жен­щи­ны, очень ин­телли­гент­ной, с лу­кавин­кой в свет­ло-зе­леных гла­зах… Здесь, в „узи­лище скор­би“, у нее сох­ра­нились внут­ренний по­кой и яс­ные гла­за». Же­на русс­ко­го, она при­еха­ла с ним в Моск­ву. Их арес­то­вали обо­их. «И как же ве­лика бы­ла [ее] ве­ра в не­пог­ре­шимость на­шей ве­ликой стра­ны! — пи­шет Ве­ра. — Они с му­жем ни в чем не ви­нова­ты, и это не мо­жет не вы­яс­нить­ся. А ес­ли они по­гиб­нут до это­го, то стра­на вмес­то них вос­пи­та­ет и сде­ла­ет людь­ми их сы­новей». Ве­ру под­ве­ла па­мять — у Ко­рал ос­та­лась дочь, а не сы­новья. Все ос­таль­ное бы­ло вер­но. Уже в Авс­тра­лии мне уда­лось уз­нать на­чало этой ис­то­рии, ра­зыс­кать семью Ко­рал. Ее фа­милия бы­ла Сатк­лиф, она ро­дилась в Анг­лии, в детс­тве при­еха­ла в Авс­тра­лию, где и повс­тре­чала русс­ко­го па­рень­ка, вы­рос­ше­го в Сид­нее, Вик­то­ра Ми­тяни­на. В 1932 го­ду с груп­пой «Дру­зей Со­ветс­ко­го Со­юза» они отп­ра­вились в Моск­ву. Под­ру­га, по­сетив­шая Ко­рал в 1934 го­ду, расс­ка­зыва­ла, что жи­ли они в од­ной ком­на­те, за­нима­лись пре­пода­вани­ем анг­лий­ско­го язы­ка и же­лания по­кинуть Рос­сию не выс­ка­зыва­ли. Тос­ка Ко­рал прор­ва­лась в од­ном — доч­ку, ро­див­шу­юся в Моск­ве, она наз­ва­ла Ко­ала. Вско­ре связь с ни­ми прек­ра­тилась, и толь­ко в кон­це 1940-х Ко­рал да­ла знать род­ным, что она «OK», ра­бота­ет в Си­бири. В 1960-х го­дах ее бри­танс­кие родс­твен­ни­ки су­мели до­бить­ся раз­ре­шения на ви­зит Ко­рал в Анг­лию. «Она очень серь­ез­но от­но­силась к под­писке, ко­торую она да­ла, и ни­чего не расс­ка­зыва­ла нам о том, где она бы­ла, — пи­шет ее пле­мян­ник. — Она го­вори­ла, что ра­бота­ла в Си­бири, вы­ехав ту­да вмес­те со сво­им предп­ри­ятием во вре­мя вой­ны. И она не ска­зала, как по­гиб ее муж».

Сход­ная судь­ба бы­ла и у Мель­ни­ковых из Ста­рой Рус­сы. Петр и Ви­олет­та бы­ли арес­то­ваны в ок­тябре 1937 го­да и в де­каб­ре расс­тре­ляны. Ви­олет­та Вик­то­рия Мен­де ро­дилась и вы­рос­ла в се­вер­ном Квинс­лен­де. Ее ис­то­рию, как и сот­ни дру­гих, по­ка расс­ка­зать не­кому.

Сре­ди мос­тов, ко­торые свя­зыва­ют Рос­сию и Авс­тра­лию уже на про­тяже­нии 200 лет — эко­номи­чес­ких, по­лити­чес­ких, куль­тур­ных — про­лег и нез­ри­мый мост из Авс­тра­лии в ГУ­ЛАГ, вы­мощен­ный на­деж­да­ми и ил­лю­зи­ями, вер­ностью и пре­датель­ством. Пос­то­им на нем мол­ча.