Австралийская мозаика

Использованы рисунки Юрия Лотмана

Священник Игорь Филяновский родился в 1966 году в городе Анна Воронежской области. Окончил Астраханский педагогический университет, Московскую Духовную Семинарию и Академию. Кандидат богословских наук. Работал научным сотрудником Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата. В 1999 году назначен настоятелем прихода Святой Троицы Московского Патриархата Мельбурна.

Для меня, как и для многих людей моего поколения, имя Юрия Михайловича Лотмана значит очень много. Прежде всего, его имя всегда ассоциировалось с городом Тарту и Тартуским университетом. Этот маленький старинный эстонский городок был известен в нашей среде только благодаря творческой деятельности Юрия Михайловича Лотмана. Осмелюсь предположить, что еще долгое время этот город будет известен, прежде всего фактом пребывания в нем этого незаурядного человека.

Писатель, наделенный утонченным филологическим вкусом и интуицией, исследователь энциклопедического охвата, Юрий Михайлович Лотман, для нас был, прежде всего, человеком русской культуры. Человеком, который на протяжении всей своей жизни глубоко исследовал, большей частью, русскую литературу, особо выделяя в ней период второй половины 18-ого и первой половины 19-го века. Такие имена как Радищев, Карамзин, писатели-декабристы, Пушкин, Гоголь, на протяжении многих лет входили в сферу его интересов. Для нас многие из этих авторов, «благодаря» школьной программе и университетскому обучению, несли на себе определённую, часто «несмываемую» идеологическую печать. И поэтому работы Юрия Михайловича Лотмана, во многом, стали теми трудами, которые позволяли нам освободиться от гипноза нашей эпохи, освободиться от искусственно навязанных нам форм восприятия этих писателей и художников. И здесь можно сравнить его научный подвиг с трудом реставратора, бережно снимавшего временные и идеологические напластования с портретов знакомых с детства авторов.

Лотман активно вводил в изучение литературных произведений факты быта и мотивы поведения описываемых эпох, создавая объемные литературные портреты известных русских писателей и исторических деятелей. Достаточно вспомнить его замечательную работу, посвящённую Карамзину или блестящий, до сих пор непревзойдённый комментарий к «Евгению Онегину». Как шутил один из исследователей, Юрий Лотман в этом комментарии рассказывает не только о литературной, культурной, научной или бытовой жизни России того времени, но и даже говорил о рецепте брусничной воды. Конечно, этот рецепт интересен не только сам по себе, но тем, что он входит в сферу культурного пространства, без которой трудно до конца понять гениальный роман в стихах Пушкина.

Позже, когда Юрий Лотман начал проводить беседы о русской культуре и русской интеллигенции на центральном телевидении, этот цикл стал настоящим событием для миллионов зрителей. Имя Юрия Михайловича, прежде знакомое только кругу заинтересованных специалистов, стало известно всему Советскому Союзу. В один ряд с этими беседами я бы рискнул поставить только замечательные телевизионные выступления другого выдающегося исследователя русской культуры — Александра Михайловича Панченко.

Для Ю. М. Лотмана особый интерес вызывало соотношение литературы и жизни. Он умел обнаруживать случаи воздействия литературы на жизнь и на формирование человеческой судьбы. Для него вообще были интересны писатели, которые, как он сам выражался, делали свою судьбу. Такие люди, как Карамзин или Пушкин.

А чего стоит, например, его замечание по поводу предрешённости судьбы императора Павла как «северного Гамлета»? Или то, как ему удалось выяснить и показать, что путешествие Карамзина по Европе отличалось от маршрута, указанного в его «Письмах русского путешественника»? Лотман предположил, что истинный маршрут был скрыт и был связан с участием Карамзина в одном из Тайных обществ. Подобного рода сопоставления позволяли Юрию Михайловичу делать выводы о наличии сознательных умолчаний и скрытых фактах в эпистолярных и мемуарных текстах ряда деятелей русской культуры периода 18-19 веков. К таким авторам он относил русских декабристов, у которых эти умолчания были спровоцированы определёнными биографическими причинами.

Очень интересной для нас была идея Юрия Михайловича Лотмана о семиосфере. Это культурное явление ученый сравнивал с музеем, где функционирует ряд семиотических пространств, упорядоченных подобно музейным экспонатам. Но реальное движение сюжета и начало действия начинается тогда, когда какое-нибудь событие выходит за эту предрешённую, очерченную, детерминированную сферу семиосферы. У Достоевского, как отмечал Юрий Михайлович Лотман, такую роль в романах играют скандалы. Эту же роль в сюжете может играть чудо. Или сочетание азартной игры и чуда. Здесь можно вспомнить «Пиковую даму» Пушкина или «Игрока» Достоевского. То есть такие сюжетные события, которые взламывают привычные границы и начинают выводить сюжет за их рамки. Причём, интересно, что центр и периферия могут меняться между собой, о чем писал Юрий Михайлович. Например, Петербург может становиться столицей в то время, когда столицей уже обозначена Москва. Римские генералы могут оказываться родом из варварских провинций. Или сопоставление рая и ада в работах Булгакова. Рай ассоциируется с домом, а ад ассоциируется с коммунальной квартирой.

Юрий Михайлович Лотман был человеком, который в какой-то степени явил своим образом, своим существованием, своим научным творчеством «семиотический знак» внутри нашей культуры второй половины двадцатого столетия.

Когда-то Лев Толстой говорил о том, что плохой человек живёт чужими мыслями и своими чувствами, а хороший человек живёт своими мыслями и чужими чувствами. Так вот, к Лотману такое определение хорошего человека относится в полной мере.

Конечно, теория структурализма, да и вообще, применение семиотики по отношению к духовному или культурному творчеству часто вызывает споры. И, действительно, мы можем сами почувствовать, что литература как форма культурного творчества не поддаётся строгой научной интерпретации. Говоря словами поэта, «как ветру, орлу и сердцу девы, ей нет закона». Когда-то один из основателей формальной школы русского литературоведения Виктор Борисович Шкловский ответил на упреки в том, что он «развенчивает» русскую поэзию. «Я ее не развенчиваю, я её развинчиваю», — отвечал Шкловский. Так вот, развинтить поэзию, наверное, можно. И структурный анализ нам показывает, как это сделать. Но, в то же время, как создать из этих отдельных деталей гениальное произведение? На этот вопрос мы до сих пор не можем ответить. В этом-то и уникальность человеческого творчества вообще. Но вот эти детали, этот исторический антураж, бытовую атмосферу, дающую возможность почувствовать ощущение реальности текущего времени, как одного из главных участников творения, создаваемого в истории, Юрий Михайлович Лотман показывал в своих работах просто-таки гениально. И его влияние на наше поколение, как я уже сказал, было неоценимо. Знание того, что где-то далеко, в эстонском городе Тарту, живёт и работает Юрий Михайлович Лотман и выходят знаменитые сборники Тартуского университета, в которых, несмотря на все препоны, которые создавала идеологическая цензура, печатаются работы, немыслимые для публикации в столицах, для нас было в какой-то мере, вдохновенно. Это было, говоря словами поэта, как «ворованный воздух» свободы. А для меня, как для молодого человека, который готовился к поступлению в духовное учебное заведение, прикосновение к работам Тартуского университета было связано, не в малой степени, ещё и с тем, что впервые работы отца Павла Флоренского об обратной перспективе, анализу пространства внутри иконографии появились именно в этих сборниках.

И вот сегодня, говоря о том влиянии, которое Юрий Михайлович оказал и продолжает оказывать на нашу гуманитарную и шире — духовную культуру, — мне хочется использовать именно образ, взятый из работ отца Павла Флоренского. Сама фигура, как мне кажется, Юрия Михайловича Лотмана сейчас подвергается именно оценке с этой точки зрения — в обратной перспективе. Хронологически отдаляясь от нас, то есть со дня его смерти в 1993 году, с каждым годом масштаб личности этого человека, этого ученого для нас, для наших современников, только увеличивается. И я думаю, что этот процесс будет только продолжаться.

Когда-то, кажется, в день своего шестидесятилетия, в интервью одной из эстонских газет Юрий Михайлович Лотман сказал о том, что он очень счастливый человек. С ранних лет, в университете, во время Великой Отечественной войны, в послевоенные годы ему встречалось очень много прекрасных людей. Многих из них уже нет на свете. Но для Ю. Лотмана они продолжали быть живыми, потому что одним из высших свойств человека он считал память. «Я всех помню», — говорил он. — «Вижу их во сне, вспоминаю наяву». Но кроме личной памяти, писал Юрий Лотман, есть и общая — она зовётся культурой. В памяти нет различий между живыми и мёртвыми. Все живы, со всеми можно говорить, выслушивать их укоры или одобрение. И это концептуальное определение культуры как памяти, в которой продолжается жизнь, которая является неуничтожимой для человеческого рода, и есть, во многом, ключ для понимания творческого импульса этого великого учёного.

Для Лотмана все были живы. То есть в какой-то степени я могу провести параллель между христианским миропониманием и творческой установкой Юрия Михайловича Лотмана. Это напоминает известные евангельские слова о том, что для Бога нет мертвых. Мы все продолжаем жить после нашего земного странствия. Поэтому-то с таким вдохновением Юрий Лотман исследовал русскую эпоху конца 18-го и начала 19-го столетия. Эта эпоха была для ученого длящейся и по сей день. Он внутренне продолжал беседы с Пушкиным, сверяя свои выводы с его оценками жизни и культуры 19 века.

Юрий Михайлович Лотман принадлежал к тем людям, которые чувствуют подобную реальность с особой остротой. И это не просто фигуральное выражение, это не просто некий красивый поэтический образ. Для него это было реальностью, в которой он жил и творил. А теперь он оставил её всем нам.