Те, кому довелось родиться и жить ещё в советские времена, помнят горбачёвскую «перестройку». Пустые прилавки и лавина некогда запретных публикаций. Но на издание стихов Цветаевой советская власть скупилась даже в «оттепель», даже в «перестройку». А половодье её поэзии всегда приходилось ко времени, в «перестроечное» — особенно.
В столичных клубах и где-то ещё пытались устраивать Цветаевские чтения, но в те поры заполучить зал под стихи оказалось хлопотнее, чем для политических дебатов. И тогда вспомнили про Тарусу под Калугой, куда из Москвы легко добраться электричкой, а потом автобусом. Самый что ни на есть цветаевский город. Марина его любила. Две тарусянки, две молодых Надежды — Шиянова и Загайнова (их фамилии не затерялись в паутине лет!) — уговорили местных начальников разрешить в Доме культуры провести встречу любителей Цветаевских стихов. Начальники позволили.
В первое октябрьское воскресенье 1986 года из Москвы в Тарусу приехала группа москвичей. Дули холодные северные ветры. Накрапывал дождь. На дверях Дома культуры висел замок. Всхлипывающие Надежды метались, не зная, что делать. Потом исчезли. А когда вернулись, их носы хлюпали ещё больше. Власти, оказывается, спохватились. Мол, Таруса есть Таруса. Как-никак от столицы тот самый 101-ый километр. Пограничный. За который загоняли от Москвы подальше неблагонадёжную ссыльную публику. Народец подозрительный — всегда требуется глаз да глаз. Никакая «перестройка» этого не отменяла. А Цветаева — белогвардейская поэтесса...
Москвичи топтались у закрытой двери, стряхивали с курток дождь, потирали озябшие руки. Ужасно обидно — проделать такой путь и уехать несолоно хлебавши. Кто-то предложил: «Пойдёмте к реке. Разведём костёр, погреемся, стихи почитаем!» И пошли. За дачу Песочную, что снимали Цветаевы, на дальнюю поляну, где по преданию, «хлыстовки»-кирилловны сено косили. Вспомнили Маринин очерк «Хлыстовки», в 60-е годы перепечатанный в запрещённых тогда же «Тарусских страницах»: «Есть у меня из всех видений райского сада Тарусы одно самое райское, потому что — единственное. Хлыстовки нас всем семейством пригласили на сенокос, и... нас (девочек, примеч. Т. Т.) — взяли. Настоял, конечно, отец...[ ] Словом,— ...доехали — до хлыстовского сенокоса, далеко за Тарусой, в каких-то их разливанных лугах. [ ] Я была — их. С ними гребла и растрясала, среди них, движущихся, отлеживалась... с ними ходила на ключ, с ними разводила костер, с ними пила чай из огромной цветной чашки, как они, отгрызая сахар... [ ] ...И, обняв, прижав, подняв, поддав — ух! на воз, на гору, в море, под небо, откуда всё сразу видно: и папа в чесучовом пиджаке, и мама в красном платочке, и Августа Ивановна в тирольском, и желтый костер, и самые далекие зализы песка на Оке...» (М. Цветаева. «Хлыстовки» /«Кирилловны»/. Париж, май 1934)
Вот туда и пошли. И читали стихи, и говорили, и пели — ведь заранее подготовили целую программу. И пылал костёр — высокий, жаркий. Согрелись, разомлели — повеяло таким счастьем и свободой, что здесь же порешили: «А теперь, если нас пригласят для встреч даже во дворец, — не пойдём! Останемся на природе — у костра!» Кто-то добавил: «И будем встречаться каждый год!»
Так завелось неписанное правило — в первое воскресенье октября, незадолго до Марининого дня рождения, съезжаться на тарусский цветаевский костёр. Нынешней осенью — уже двадцать пятый раз.
А потом пошли эти костры по миру. Второй на Земле цветаевский костёр вспыхнул в Роквиллском парке под Вашингтоном. Впервые запалил его в 1996 году московский бард Юлий Зыслин, прежний завсегдатай тарусских октябрьских посиделок у огня, переселившийся на житьё в Штаты. Третий зажгла в горах Германии эмигрантка Лилия Фогельзанг из Лёриха...
Традицию костров в Тарусе поддерживает особенный человек. Александр Васильевич Ханаков. Ему уже за семьдесят, и он не совсем здоров. Обыкновенный московский «технарь», инженер. Цветаевский «вирус» подхватил неожиданно. В 1973-м. Ехал заполночь в метро — возвращался со дня рождения. В полупустом вагоне интеллигентного вида мужчина читал вслух приятелям незнакомые стихи. Ханаков прислушался — музыка стихов заворожила. Вошла в душу — и, как оказалось, навсегда. При таких странных обстоятельствах он впервые услышал имя — Марина Цветаева. Стал разыскивать её произведения, что в те времена было непросто. Стихи и прозу собирал буквально по крупицам, научился брошюровать, переплетать... А потом попал на первый костёр в Тарусе. И уже не смог отлепиться. Если не он, то кто ещё займётся организацией этого святого дела? Тем более, что никогда не расставался с фотокамерой. Стал всё фиксировать — для потомков, чтобы знали. Не жили, как он — до встречи с Цветаевой — глухой и беспамятный. Хранил архивы. Вёл записи. В начале 90-ых, когда открылся Дом-музей Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке, пошёл туда сторожем. Сделался проповедником и фанатом, в лучшем смысле слова, Марининой поэзии и Марининой личности. С его подачи вышел в свет сборник «Венок Цветаевой», составленный из посвящённых поэту произведений 66 авторов. Мало того, что сам скрупулёзно ведёт нынешнюю Маринину фотохронику, составил «цветаевский календарь» — собрал и систематизировал по годам и географическим пунктам все события, имеющие отношение к жизни и творчеству Марины Ивановны, со дня её рождения до нынешнего года. Он — среди первых москвичей, кто давным-давно проторил дорогу в Елабугу, где кончились Маринины дни. Словом, если есть выражение «расточать себя», то к нему оно подходит целиком и полностью. Он прислал в Елабугу «Неизданные сводные тетради» Цветаевой. Том первый. Толстенную книгу, которую нельзя просто читать, — только пить по глоточкам. Знал, что послать. И ему шлют. Например, фото из Ташкента — там находился в эвакуации сын Цветаевой Георгий, которого она звала Муром. Во дворе школы, где Мур учился, недавно открыли памятник ученикам, погибшим в Отечественную (стало быть — и ему тоже). А ещё пришёл снимок мемориального камня, воздвигнутого на острове под городом Амурском. Во времена сталинских репрессий здесь был женский лагерь, а в числе узниц — Анастасия Цветаева. Вот уже 30 с лишним лет дышит очистительным цветаевским воздухом московский инженер Александр Васильевич Ханаков. Давным-давно, услышав это имя в ночном вагоне метро, не предполагал, что оно станет смыслом его жизни.
На первый костёр в Тарусу приехали только москвичи — 38 человек. А на последних собиралось по триста и больше. Причём, стекаются в Тарусу со всей страны и даже из-за рубежа. Подгадывают отпуск и разные дела в Москве — и едут. А это утомительно: поезд, автобус и пешком — словом, путь неблизкий. И всё-таки едут. В любую погоду.
Вспыхивает на окском берегу костёр. Поэты — с именем и без имени — читают стихи. Музыканты исполняют своё. Художники приносят и показывают картины. Любой человек художественного склада, вдохновлённый Цветаевой, готов чем-то поделиться с другими. Таков смысл этого события. Смысл простой и жизненно необходимый. Согреться у этих костров — в прямом и переносном значении. Цветаева это знала, как никто. Марина и живой огонь — неразделимы. Вот оно — подтверждение. Вчитайтесь в эти стихи.
Что другим не нужно — несите мне:
Все должно сгореть на моем огне!
Я и жизнь маню, я и смерть маню
В легкий дар моему огню.
Пламень любит легкие вещества:
Прошлогодний хворост — венки — слова...
Пламень пышет с подобной пищи!
Вы ж восстанете — пепла чище!
Птица-Феникс я, только в огне пою!
Поддержите высокую жизнь мою!
Высоко горю и горю дотла,
И да будет вам ночь светла.
Ледяной костер, огневой фонтан!
Высоко несу свой высокий стан,
Высоко несу свой высокий сан —
Собеседницы и Наследницы!
Минуло двадцать пять лет с того дождливого и зябкого октябрьского воскресенья, когда в Тарусе 38 москвичей разожгли костёр на берегу Оки. Разожгли, чтобы всем вместе побыть с Мариной и её строчками, а в маяки взяли её жизненный девиз: «Я люблю всё, от чего высоко бьётся сердце!». Здесь, у костра, где дышится в унисон, где высоко взметаются горячие искры, почему-то лучше доходит смысл её стихов, её прозы, её изречений. И кое-что переосмысляется в себе... А вдали от «родных пенатов» — тем более. Каждый приходит к этому костру со своими болями. И, глядишь, потихоньку оттаивает...
Сейчас цветаевских костров на планете много. Из искры возгорелось пламя. В обеих Америках, в Европе, в Азии.
Австралия приняла, как эстафету, очистительный цветаевский огонь. В первое воскресенье октября 2007 года — в полдень! — в сиднейском Купер-парке (Cooper Park) состоялся 1-ый австралийский цветаевский костёр.
