К 115-й годовщине со дня рождения Марины Цветаевой
В прохладный, но солнечный воскресный полдень 7 октября сиднейцы, почитатели поэзии Марины Цветаевой, собрались на уютной поляне в живописном Купер парке на Бондае. Здесь впервые в Австралии проходил Цветаевский костер, который в этот день традиционно зажигается в Тарусе под Москвой, в парке под Вашингтоном, на горе Тюллинген в Германии и во многих других частях света. А с нынешнего — 2007-го — делается ежегодной традицией и в Австралии, в Сиднее. Устроителем сиднейского костра стала Татьяна Торлина — издатель и редактор альманаха «Австралийская мозаика», который выпускается на русском языке.
Это был не обыкновенный костер, а в какой-то мере символический. Ведь даже в эти весенние дни в перегретом и ветреном Сиднее разводить настоящий костёр запрещено. Поэтому вместо хвороста и угля зажгли множество свечей — всё-таки светил и грел живой огонь, который так любила Марина Цветаева и про который так часто и много писала. Во время костра Татьяна Торлина знакомила собравшихся с некоторыми малоизвестными фактами из жизни великой россиянки Марины Цветаевой, обрёченной 17 долгих лет провести в изгнании. «Зола эмиграции — я вся под нею. Так и жизнь прошла,» — писала Цвнетаева. На парковой поляне звучали стихи и песни на слова Марины Цветаевой, прочитанные и спетые участниками сиднейского костра. Такое живое слово перемежалось аудиозаписями цветаевских стихов и песен на её слова, исполненных лучшими российскими актрисами (Алисой Фрейндлих, Антониной Кузнецовой, Светланой Крючковой) и прекрасными певцами из Московского театра поэзии Елены Камбуровой. Тексты Цветаевских песен были заранее распечатаны во множестве экземпляров и розданы участникам — и зрители охотно подпевали актерам и певцам, поскольку мелодии просты или известны.
Тут же расположилась выставка камней, бус, ожерелий — их Марина обожала и знала в них толк. На веревке, натянутой между деревьями, висела дюжина акварелей сиднейского художника Ефима Новикова — акварелей, посвященных старой, цветаевской Москве.
Символический костер шел в живой декорации серых скал, вздымавшихся вокруг. По ним карабкались вверх деревья и кусты в нежной весенней зелени. На одной из скал примостился щит с фотографией юной Марины Цветаевой и с другим снимком — заснеженная ветка красной рябины, бывшей для нее символом Родины. Над поляной, запруженной почитателями Марининой поэзии и просто посетителями парка, плыли звуки её стихов и мелодии, вдохновленные её словом. А солнечный луч то и дело выхватывал из скалистого фона знакомое горбоносое лицо юной Марины и заснеженные рябиновые гроздья, про которые она писала: «Мне и доныне хочется грызть жаркой рябины горькую кисть...»
